Ева Ночь - Вверх тормашками в наоборот (СИ)

Завтракали молча, быстро. Даже Мила не размазывала еду по тарелке. После завтрака Геллан потянул Дару куда-то. Она молча плелась сзади, думая о чём-то своём, обрывочно-смутном. Геллан старательно пытался не слушать её мысли, но сегодня она стала ещё ближе, поэтому сдерживать себя было тяжело.

Комната, куда Геллан привёл Дару, покрылась белым налётом. Дара сдула мейхоновую пыль и чихнула.

— Ну, и сколько веков сюда не ступала нога человека?

— Много. Это кладовая, где хранится одежда. Старая одежда, — уточнил он и начал выкладывать вещи с полок. — Ищи, что тебе подойдёт.

С рубашками проблем не было. Почти любая впору. Со штанами дело оказалось куда печальнее.

— Издеваешься, да? Ты же прекрасно знаешь, что ни одни на меня не налезут.

Геллан улыбнулся. Когда-то он носил эту одежду в детстве. Конечно же, штаны будут… узковаты для девочки.

— Женщины у нас не носят брюк. Тебе придётся подождать, пока сошьют по размеру. Или перешьют со взрослого.

— А пока я вынуждена буду семенить в платьях, — язвительно сказала она и поплелась вглубь, на ходу осматривая всё, что попадалось на глаза. — А это что?

Она упёрлась в огромные сундуки, стоявшие почти у стены.

— Не знаю. — пожал он плечами. — Но можем посмотреть. Они… очень старые. Видимо, из тех самых веков, о которых ты толковала.

Дара попыталась поднять крышку. Было забавно смотреть, как она пыхтит.

— Хватит пялиться и лыбиться, — скомандовала она. — Помогай.

Он подошел, нажал на почти невидимый завиток и открыл сундук.

Кажется, девчонка хотела отчитать его за коварство, но забыла обо всём, как только взгляд упал на содержимое сундука.

— Ух ты! Ей-богу — средневековье! — восклицала она, доставая какие-то струящиеся платья, все в мерцающих каменьях, расшитые жилеты, незнакомого кроя штаны…

— Говоришь, не носят штаны? Хо-хо! — радовалась она, потрясая какими-то портками, словно боевым знаменем. — Зато, по ходу, когда-то ещё как носили!

— Откуда ты знаешь, кто носил эту одежду — мужчины или женщины? — попытался возразить он, но она только посмотрела на него, как на тяжелобольного, с жалостью:

— Ну, понятно. Что вы, мужики, можете понимать в одежде? А впрочем… на!

Она зачем-то всунула ему в руки ворох тряпья, он хотел рассмеяться, но смех замер между грудью и горлом…

Тёмная ночь. Мелкий дождь моросит — противный и липкий, оседает на лицах. Мужчина сидит на коне — блестящем чёрном жеребце. Лёгкая фигура несётся из тьмы, почти невидимая, скрытая туманом и дождём. Ладная фигура женщины. Вот она отбрасывает капюшон с лица, сияет улыбкой, проводит рукой в перчатке по гладким тёмным волосам, по-детски шмыгает носом.

— Я это сделала, Нулай! Обними меня покрепче.

Мужчина наклоняется и подхватывает её. Лицо его скрыто чёрной маской. Прикасается лбом к её лбу.

— Поехали! — торопит она, улыбаясь трогательно. В глазах её — любовь…

Геллан швыряет одежду на пол. Дышит тяжело. Ему хочется прикрыть глаза хоть на мгновение. Это не больно. Это… неожиданно, как удар по голове сзади. А он не успел среагировать, увернуться, отскочить…

— Ты… что-то увидел, да? — голос у Дары тоненький, как у маленькой девочки. Напугана.

— А ты? — голос глухой, как из подземелья.

— Я… нет… наверное…

— Наверное… Ты даже не поняла, что увидела. Иначе не сунула бы мне в руки эту одежду. И ты сможешь её надеть?

Дара наклонилась и спокойно собрала одежду с пола.

— Смогу. Почему нет? Она… хорошая. Её звали Амабрамма.

Она смотрит на гибкую высокую фигуру, прислонившуюся плечом к стеллажам.

— Ну что? Что я опять не так сказала или сделала?

— Так звали мою мать, — говорит он, отклеивается от опоры и стремительно уходит прочь.

— Вот чёрт, — бормочет девчонка и, прижав к груди свои трофеи, мчится вслед, стараясь не отстать.

Сейчас она ни за что на свете не захотела бы остаться в этой конуре сама…

Сегодня мы ехали в долину по-другому. Впереди — Мила на Софке, за ней — пёсоглавы, а мы с истуканом позади, на Савре. Я — в штанах его матери, белой рубахе с широкими рукавами. Паж его превосходительства, блин. Берета только с пером на башке не хватало для пущего сходства.

Геллан после случая в кладовке молчал, как немой. Ну и плевать. Зато у меня есть отличные тёмные брюки, почти идеальные для моей фигуры, и сидеть в седле я могу нормально, а не боком.

Он посадил меня впереди себя. По-моему, ему было бы проще сделать наоборот, но у великого властителя вечно свои какие-то соображения, мне не понятные. В какой-то момент он сунул мне в руки поводья. Савр мотнул головой, уши взлетели и шлёпнулись, как два полусырых оладья. Естественно, я струхнула.

Конь остановился и покосился на меня.

— Ну, и что ты мне глазки строишь? — пробормотала я и неуверенно тряхнула полосками кожи в руках.

Геллан приглушённо кашлянул. Ржёт. Ну, это уже лучше. Пусть смеётся, только бы молчать перестал. Он положил руки поверх моих и негромко раздавал команды. Как натянуть, как посылать вперёд. По-моему, ему нравилось командовать. Тем более, что у меня выходило так себе. Особенно когда он руки свои убрал.

Знаете, такое впечатление, что ты сидишь на какой-то перекладине высоко-высоко вверху. И мотает тебя со стороны в сторону. Мечтаешь только об одном: не свалиться. До этого хоть опора была, к которой можно прижаться в случае чего, но с тех пор, как он всунул мне эти треклятые поводья, отодвинулся так, что, казалось, нет его вовсе. Короче, к долине я доехала мокрая, красная, злая. Всё тело ныло от боли и напряжения, и мне жутко хотелось поколотить бездушную тварь, что сидела у меня за спиной.

С лошади он меня снял, и я, как и день назад, мешком повисла у него на руках.

— По-моему, вчера тебе было куда лучше, а, Дара?

— Чёрта с два ты заставишь носить меня ваши дурацкие платья, — процедила я сквозь зубы и мужественно попыталась встать на ноги.

Ну, в общем, получилось. Если он решил меня достать, то фиг угадал: дочь майора Сафронова и не такое выдерживала.

Меданы налетели, как коршуны: вились, махали руками, щебетали:

— Коровка-то наша разноцветная — куколка! Ах, какая шкура будет замечательная!

Видели бы вы их: в глазах так доллары и щёлкают. Или что там у них за валюта? Тема с коровами мне не особо интересна: я была уверена, что там всё о» кей.

Мила удрала на урок к Иранне. Геллан внимательно, как и положено заботливому властителю, слушал словесные излияния медан, а я под шумок не знаю уж каким чудом забралась обратно на Савра и удрала. Конь меня слушался так-сяк, на остальное было плевать: отлежусь потом.