Александр Бушков - Д`артаньян – гвардеец кардинала. Книга вторая
– Вот это совсем другое дело… Это то, чего я сама очень хочу… Отнесите меня в спальню, милый Шарль…
Мало найдется дворян, способных не выполнить тотчас столь ясный и недвусмысленный приказ, если он исходит от очаровательной молодой женщины, не питающей монашеской строгости нравов. Таковы уж прихотливые зигзаги мужской логики, особенно когда речь идет о молодых пылких гасконцах с буйной фантазией. Какая-то частичка сознания напоминала д’Артаньяну, что он влюблен в другую и всерьез, но, заглушая этот слабый голосок, уверенно прозвучал извечный мужской пароль: «ЭТО СОВСЕМ ДРУГОЕ ДЕЛО!», поддержанный могучим девизом на невидимом знамени: «ОДНО ДРУГОМУ НЕ ПОМЕХА!»
А вскоре, когда он опустил красавицу на широкую, основательную супружескую кровать, стало и вовсе некогда прислушиваться к слабеющему голоску совести, заглушенному более сильными противниками – молодостью, бесшабашностью, легкомыслием и воспоминанием о том, что любимая женщина не спешит ответить на его чувства. В подобном положении оказывались тысячи мужчин с начала времен – и наш гасконец не нашел в себе сил стать исключением.
Она была хороша, пылка и покорна всем его желаниям – и в полумраке спальни, освещенной лишь бледной полосочкой лунного света, разыгрались сцены, способные, пожалуй, удручить почтенного г-на Бонасье, несмотря на высказанное им самим неосмотрительное желание смириться с наличием у молодой жены любовника, чем если бы она и далее участвовала в политических заговорах. Подобные пожелания высказываются лишь для красного словца, а на деле ввергают говорящего в уныние…
Однако то, о чем галантерейщик не знал, повредить его самочувствию, безусловно, не могло. И молодые люди со всем нерастраченным пылом долго предавались, быть может, и предосудительным, но, безусловно, естественным забавам, осуждаемым церковью и общественным мнением далеко не так яростно, как некоторые другие, свойственные, как выяснилось, и титулованным особам, и даже коронованным…
В прекрасной Констанции д’Артаньян нашел столь великолепную любовницу, что при одной мысли о завтрашнем расставании и путешествии на туманный остров к извечным врагам Франции становилось тягостно и уныло. И потому он продолжал атаки, пока этому не воспротивилась человеческая природа.
Они лежали, обнявшись, обессиленные и довольные, – и, весь во власти приятной усталости, гасконец подумал-таки трезво, что он, пожалуй, заслужит благодарность кардинала за столь неожиданную победу над коварным противником. Кое-какие подробности его высокопреосвященству нет нужды сообщать: монсеньёр как-никак – духовное лицо, и следует соблюдать по отношению к нему определенные условности, исключительно из благовоспитанности…
– Хотите вина, Шарль? – спросила Констанция, проворно зажигая лампу в изголовье постели.
– Честное слово, не хочется что-то, – сказал д’Артаньян, решив таким образом хотя бы в малости соблюсти воздержание. – Куда вы, останьтесь…
Однако Констанция выскользнула из постели и, одернув тончайший батистовый пеньюар, совсем было направилась в дальний угол спальни, к столику, где стояла пара бутылок…
«С каких это пор в спальню приносят вино заранее, еще не зная, пригодится ли оно?» —трезво подумал д’Артаньян, но тут же забыл об этом, всецело поглощенный достойным внимания зрелищем: стройная молодая красавица в тончайшем пеньюаре, озаренная ярким светом лампы, падавшим на нее так, что батист просвечивал, как прозрачнейшее богемское стекло…
Он проворно протянул руку и ухватил край пеньюара.
– Шарль, оставьте! Я все же налью вам стакан вина…
В свете лампы сгустком крови сверкнул крупный карбункул на ее тонком пальце. Она попыталась высвободиться, но гасконец не пускал: ощутив прилив сил, он твердо намеревался, оставив вино на потом, повторить кое-что из случившегося недавно…
Молодая женщина рванулась всерьез.
Гасконец держал тонкую ткань крепко.
Послышался тихий треск, батист разорвался и сполз с ее плеч, открыв пленительное зрелище…
Пленительное?!
– Боже милостивый! – вскричал д’Артаньян, замерев на постели в совершеннейшем оцепенении, пораженный в самое сердце.
На ее круглом белоснежном плече гасконец с невыразимым ужасом увидел позорную отметину, без сомнения, наложенную рукой палача, – чуть стертое, но вполне отчетливо видимое клеймо, крылатого льва. Клеймо, безусловно, было не французским – во Франции преступниц метят цветком лилии, – но это ничего не меняло…
Констанция обернулась к нему уже не как женщина – она сейчас напоминала раненую пантеру. В каком-то невероятно ясном озарении ума гасконец вдруг подумал, что никогда не видел ее плеч прежде, – даже тогда, в Лувре, когда она лежала в объятиях англичанина, не позволила ему обнажить плечи…
– Ах ты, мерзавец! – прошипела она голосом, мало напоминавшим человеческий. – Надо ж тебе было…
Во мгновение ока подняв крышку стоявшей рядом с лампой шкатулки, она выхватила оттуда стилет с длинным тонким лезвием и, переступив через окончательно свалившийся пеньюар, бросилась на постель к д’Артаньяну – обнаженная, с исказившимся гримасой нечеловеческой злобы лицом, с оскаленными зубами и горящими глазами.
Как ни был храбр гасконец, даже для него это оказалось чересчур – он шарахнулся к стене, словно спасаясь от разъяренного зверя, каким, впрочем, красавица Констанция сейчас и казалась, растеряв все человеческое…
Неизвестно, чем бы все кончилось, но дрожащая рука д’Артаньяна нащупала эфес шпаги – перевязь висела на спинке кресла. Ощутив под пальцами знакомый предмет, он обрел толику уверенности – и проворно выхватил клинок из ножен, не сомневаясь, что речь сейчас идет о жизни и смерти.
– Я не виновата, – сказала Констанция быстрым, горячечным шепотом. – Надо ж было вам, Шарль… Ничего не поделаешь, придется вам умереть… Никто не должен этого видеть…
Она надвигалась с искаженным лицом, выжидая удобный момент для удара, – но д’Артаньян, очнувшись от наваждения, уже поднял шпагу и, не колеблясь, приставил острие к ее груди.
Ее ярость была столь безоглядна, что она в первый момент попыталась добиться своего – и отодвинулась, лишь когда острие оцарапало ее белоснежную кожу и пониже ключицы выступила алая капелька крови, набухшая так, что стала величиной с карбункул на ее пальце.
Констанция не отказалась от своего смертоубийственного замысла – она просто зорко выжидала подходящего для нападения момента. Губы ее кривились, лицо свело жуткой гримасой, в ярком свете лампы крылатый лев на плече стал еще более четким, хотя с ним, несомненно, долго и упорно пытались разделаться, свести какими-то притираниями…