Виктор Дубровский - Трое в подводной лодке, не считая собаки (СИ)

— Можно. У нас всё можно. Но, боюсь, это обойдётся слишком дорого.

Посмотрел на туфли с квадратными носами и бронзовыми пряжками, в которые был обут немец и добавил:

— Сидите там, я сейчас.

Достал из котомки свой планшет, бумагу и карандаш, и заорал:

— Та-ак! Кто карету сломал? Видоки, начинаем записываться. Кто что видел? Вот ты! Куда? А ну стой! Ну-ка всё записываемся! Пахом! Ты куда? Я тебя записал!

Ненависть русского народа к разного рода документам, переписям и росписям носит, видимо, иррациональный и безусловный характер. Мужики как-то незаметно растворились в сумерках, остался всего лишь один Пахом. Он с обречённым видом подошёл к Саше и спросил:

— Лександра Николаич, может не надо меня записывать? Может мы так… договоримся?

— Договоримся, — согласился Саня, пряча письменные принадлежности. — Дам рупь, если возьмёшь нормальных мужиков, и вы дотащите телегу до моего дома. Чтоб только ни-ни! А то ведь запишу! И жердь какую принеси, немчуру вызволять. А то здесь утонет или лихоманку схватит — греха не оберёмся, если помрёт.

И тут же, на всякий случай, добавил:

— Вот тогда нас точно всех перепишут. И сосчитают.

— Сделаем, Александр Николаевич, — с видимой радостью согласился Пахом, — нешто мы без понятия? Я сейчас, мигом.

Вообще-то поначалу Саня, разозлённый тем, что его так бессовестно облили грязью, хотел дождаться окончания гуманитарной операции. Потом, через недельку, подобрать, при необходимости, на задворках ближайшего кабака впавшего в ничтожество немца и пристроить к делу. А не пристроится — так просто забыть его, как прискорбный анекдот отечественной действительности. Но что-то в нём дрогнуло. Какие-то ещё окончательно не деградировавшие интеллигентские рефлексии сработали. Видимо, он подсознательно поставил себя на место немца и содрогнулся.

Однако через час карета стояла во дворе у Сашки, аккуратно установленная на четырёх чурбаках. Сломанное колесо вежливо было прислонено к забору. Зато три других растворились в пространстве. Видимо, сметливые слободские мужики решили, что хорошим барам надо облегчить, сколь возможно, их бестолковую жизнь. Глупо загромождать двор — всё равно скоро зима и карету придётся ставить на полозья.

Саша удовлетворённо вздохнул. Весь багаж остался цел и даже лошади стояли в конюшне. Хрен с ними, с колёсами, всё равно на полозья ставить. Степан, незадачливый кучер, поселён там же. Правда до этого, чтобы он не замёрз, его заставили натаскать воды в баню, наколоть дров и вообще.

— Движение — это жизнь, Степан, — сказал Саша, — отдыхать будешь… потом. Не пылит дорога, не дрожат листы… Завтра в имение поедешь, сена привезёшь. А то здесь вы со своим немцем подохнете, а я виноват буду.

— Избавьте, барин, от ирода немчурского, сил больше нет терпеть! Ни слов по-русски не разумеет, только орет и в ухо бьёт. Чем могу отработаю, вот истинный крест!

— А ты чьих будешь? — спросил Саня, — что тебе велено было?

— Уваровых, графьёв. На извозе мы, по оброку. Отвесть, значицца, господина Шумахера до городу Екатеринбургу и взад обертаться. Если что, я по-немецки и голански разумею, — умоляюще уточнил он.

— Ну, — Саня посчитал по пальцам, — года полтора у тебя ещё есть. Большего обещать не могу. Но отработаешь.

— Заходите, герр Шумахер, — сказал он спасённому немцу, — перекусим, расскажете про то, как вы до такой жизни докатились.

Шутка показалась швабу удачной, и он вежливо рассмеялся. Саня подпалил зажигалкой свечи, не обращая внимания на вытаращенные глаза гостя, достал из печи горшок с тушёной капустой. «Опять пост, — тоскливо подумал он, — опять без мяса». Нарезал каравай хлеба своим бессменным ножом.

— Меня в Санкт Петербург вызвал троюродный брат моего отца, — начал свой рассказ немец, — когда получил место секретаря в Академии Наук. У меня есть письмо за подписью русского царя, Петра. Да. Родственник помог нашей семье. Мы люди небогатые, приходилось всякое видать, но Страсбургский университет я закончил. Да. Потом долго работал, не представляете герр Александер, за какие гроши я работал. В Шварцвальде искал руды, в Зулле работал в литейной мастерской, и даже почти стал мастером. Я узнал секрет… Ну, неважно. М-да. Фамильный секрет… Едва скрылся. Пришлось скитаться, терпеть лишения. Я посчитал, что многому научился, но открыть своё дело не мог. У нашей семьи просто нет денег. Мой отец писал герру Шумахеру — он троюродный брат моего отца. Он откликнулся. Да. Всё-таки родственники — это великая вещь. Ну, разумеется, там были кое-какие условия, — Гейнц поморщился, — но я согласился. Он ходатайствовал перед царём, я получил приглашение на работу в Берг-Коллегиум. Только пока я ехал, царь Пётр умер. Это мне в Риге сообщил господин Репнин.

Немец, не переставая, жевал, но при этом успевал рассказывать свою душераздирающую историю. Сашка с трудом понимал его речь, искажённую чудовищными швабскими диалектизмами и вкраплениями французских слов.

— Через тернии, герр Шумахер, лежит путь к звёздам, — трюизмом поощрил он шваба на дальнейшие воспоминания.

— О, да. Именно так. Аникита Ивановитч давал мне письма для своих родственников в Санкт-Петерсбург, и расстались мы в хороших отношениях. Но лучше бы я тех писем не брал! Князь Меншиков, узнав о моих сношениях с Репниным, вообще меня не принял, но хорошо, что в русской столице есть добрые люди. Мой родственник, господин Шумахер — а он, как я уже говорил, троюродный брат моего отца, помог получить высочайшую аудиенцию. Новая императрикс отказала мне! В русской казне нет денег!

— Там всегда нет денег, — мрачно прокомментировал Сашка, — сколько себя помню, столько там и нет денег. Одни недоимки.

Изыскания внутренних резервов и сокращение управленческого аппарата, так нынче называется то, что из века в век происходило в России, странным образом денег в казну никогда не добавляло.

— Я заезжал в Берг-коллегиум, Якоб Брюс мне соболезновал. Он прозвал меня «быстроходный Гейнц», за то, что я добрался до Санкт-Петербурга всего за три месяца. Хе-хех-хе… — он весело рассмеялся, видать кличка «Шнеллер Гейнц» ему сильно импонировала. — Но денег не дал. Написал рекомендательные письма к Никита Демидофф и Вильхельм де Геннин. Я хорошо знаю литейное, кузнечное производство, поиск руд. Как вы думаете, герр Александер, у меня есть шансы получить хорошую должность?

— Никита Демидов помрёт скоро, сейчас там Акинфий, — задумчиво сказал Саня. — Так ты, значит, карьерист?

Сейчас, в это самый момент, он готов был достать с полки стаканы и бутылку, но в неверном свете восковых свечей увидел ползущую по воротнику Шумахерового камзола вошь. Его передёрнуло. Паническая Сашкина брезгливость и боязнь всяких бытовых насекомых делала из него ревностного поборника гигиены почище некоторых санитарных главврачей.