Фантастика 2026-182 - Татьяна Петровна Крылова
— Настоящий. Отличительная черта племени, — когда кетти наконец-то отпустила волосы Аукай, сохраняя привычный холодок в голосе, ответила старпом.
Ситуация, возникшая между этими двумя, щекотала нервишки. Пусть в открытую Кетти и Путьчитвай не показывали своей ненависти, я буквально ощутил, как между ними пробежала «чёрная кошка».
— У вас ещё есть вопросы касательно моих волос, или я могу ознакомиться со своим жилищем? — глядя в глаза Маяро, спрашивает Аукай.
— Да кто я такая, чтобы вас останавливать⁈ Конечно, идите-идите, — явно приуменьшая свою значимость, проводит взглядом гостью Маяро, а после пересекается взглядом со мной. По лицу её невозможно понять, о чём она сейчас думает. Вспоминая утро, делаю для себя кое-какие выводы. Аукай и вправду была единственной, к кому я не мог подобраться, и возможно, теперь, после визита этой сучки, пропасть меж нами возрастёт ещё больше. Та же Маяро, соизволь я лишь обратиться к Олай и приказать Маяро стать на четыре кости, наверняка бы сделала это и даже получила удовольствие. Но потом ничего бы не изменилось. Маяро верой и правдой служила Олай, скорее всего, даже ненавидела меня, считала всех иноземцев проблемой. Этакая женщина из КГБ, приставленная ко мне для защиты, наблюдения, чтобы внести ясность в вопросе о «равенстве племён», а также, дабы подчеркнуть мою «исключительную важность».
Прилюдно, громко, чтобы гостья слышала, Маяро извиняется и покидает нас, отправляясь куда-то подальше, туда, откуда мы её точно не заметим. Сейчас статус наместницы Аукай для стражи был обозначен как статус «старейшин». Она уже бывала у нас в гостях, пусть и не в столице, говорила со мной тет-на-тет, потому и в этот раз меня пустили к ней «без лишних глаз».
Внутри всё выглядело очень обыденно и неброско. Землю застилали зелёные, пышные листья, кровать закрывала простыня, украденная и вывезенная из форта. Была и подушка, набитая пером, тонкое одеяло, на случай если ночью станет прохладно. Кстати, одеяло также — «заморский трофей». Обычные жители столицы не могли позволить себе даже нормальной кровати, к Аукай, как и любой старейшине, отнеслись с почтением; лично проверив её жилище, я был этому очень рад.
— Оу, чернила? Тоже от Рагозцев достались? — увидев баночку на столе и рядом с ней перо, спросила гостья.
— Нет, результат труда наших доблестных рыбаков, — гордо заявил я.
— Хороший товар, думаю, имперские торговцы с радостью заберут их в любом объёме и количестве, — принявшись расстёгивать блузку, говорит Аукай. То, как пуговка за пуговкой, вниз, до пупка оголяется местами загорелая кожа, подействовало на меня как гипноз. Кожа в области её шеи, выреза на груди и до поддерживающих грудь тканевых чашечек очень необычного, некрасивого лифчика была сильно загорелой. И лишь когда чашечки спали, вместе с коричневыми сосками, я увидел светлую, лишь сверху загоревшую женскую грудь. При собственном весе они немного обвисли, но при этом в них не было той мускулистости и жёсткости, что у кетти.
Аукай Путьчитвай берёт свои большие сиськи в руки, приподнимает. Теперь, они казались ещё больше, чем раньше.
Держа сиськи в ладонях, в которые те не помещались, гостья спокойно произносит:
— Море, очень жестокое место для обладателей светлой кожи. Как вы можете видеть по моим грудям, изначально я не была столь темна, и могу заверить, сейчас на мне не грязь, я хорошо мылась. — Отпустив груди, женщина обернулась по кругу, от чего эти два шоколадно-молочных холма, ударившись один об другой, качнулись, задрожали. После женщина расстегнула ремень, стянула с себя брюки, показав трусики, которые, на удивление, были также очень похожи на стринги из нашего мира. Высвободившись из брюк, нагнувшись, так что грудь её свисла, и аж перекрыла вид на колени, она принялась стягивать трусы, и тут я, наконец-то опомнившись, отворачиваюсь! Блять, да что я делаю, разве сам недавно не говорил о «чести и достоинстве мужчины»? А она… она то что желает⁈ Может испугалась появления Маяро, может, думает, что ей оказана некая честь, за которую она должна отдаться⁈ Твою мать!
Глядя на эти длинные черно-белые волосы, на загорелые плечи, на сосочки, окруженные белым контуром поверх, словно одежда с коричневым загорелым вырезом. А ещё, встав, полностью выпрямившись, Аукай Путьчитвай впервые показала некую нерешительность; одной рукой, левой рукой, она держалась за правый локоть, поддерживая груди на весу, придавая им необычайно соблазнительную форму. Ниже грудей, в области боков и живота, был также круг с коричневой загорелой кожей, а ниже, вдоль ляжек, до лобка, покрытого черно-белыми волосами, вновь молочно-шоколадный оттенок кожи. С этой расцветкой, с этим неравномерным загаром, она и вправду была похожа на зебру.
— Грудь приходится прятать от солнца, чтобы не опалить, не получить болезнь груди, — внезапно, рассказывая о своём теле, вновь оборачивается на триста шестьдесят градусов наместница. — Она у меня довольно большая и тяжёлая; для её поддержки использую специальные одежды, к слову, такие я уже видела у некоторых из местных, причём выполненные из невероятно тянущегося и разноцветного материала. Его я тоже укажу в списке желаемых Империей товаров. — Ещё раз повернувшись, встав ко мне задом и раздвинув ноги, женщина показывает свою пещерку и черный вход.
— А… уважаемая Путьчитвай… прошу меня простить. — Слова не вылезали из рта, мысли путались, мозги ушли куда-то к яйцам на совещание. Что она, блять, делает, чего добивается? Я… а… — А что вы… зачем разделись?
— Ха… — нотка злобы промелькнула в её голосе. Минутная пауза. — Так вы же сами изъявили желание любоваться? Или думаете, я бы в здравом уме посмела предложить вождю целой Федерации, уважаемому Богу, своё недостойное божества, старое тело⁈ Прошу меня простить… я видимо…
ЁБАНЫЙ ТЫ В РОТ!
— Не извиняйтесь, — тут же подскочил к ней я, потянулся к одежде на земле. Женщина убирает руки, не вовремя решила повернуться, и грудью своей чуть обвисшей хлестанула меня по лицу. На мгновение носом я оказался в райской расщелине, по бокам от которой виднелись острые, темные верхушки райских гор, а ниже белеющие, молочные дали.
Отведя голову чуть назад, более спокойно, стараясь не дать собственному сердцу вырваться из груди, поднимаю женскую рубашку, подхожу к повесившему голову старпому со спины и набрасываю её на плечи. Впервые я был к ней так близок, от тела её пахло цветами, ароматом, неизвестным мне. Сама женщина, лишь слегка опустив голову, умолкла, наверняка ждала от меня пояснений.
— Ещё раз извините меня,