Александр Трубников - Рыцарский долг
– Да, но после заключения мира между императором и султаном армия Дамаска вряд ли рискнет напасть на франков, – добавил, подъехав сзади, брат Серпен. – С другой стороны, каирская икта в такой обстановке дальше Газы не пойдет. Султан аль-Камил умен и ни за что не станет открывать дорогу в глубь Египта.
Одна из кибиток, внешне ничем не отличимая от остальных, поравнялась с Жаком, и его вдруг пробрал озноб. С уверенностью, которую придавало ему новое, еще плохо изученное свойство ощущать и понимать то, что не видно глазу, появившееся с возвращением от Серой Стены, он понял, что мимо него сейчас проезжает тело великого хана.
Колонна, теперь напоминавшая плотно сбитую, стремительную гусеницу, выбралась из города и, наращивая скорость, устремилась в сторону Амманского нагорья. Убедившись, что в покинутом лагере не осталось ни души, Жак в последний раз бросил взгляд на стайку бабочек, что весело порхали среди колонн, отдал команду своим сержантам и пришпорил Бургиньона, чтобы поскорее занять место в арьергарде.
Не успело солнце подняться в зенит, как отряд скрылся из виду, и теперь о нем напоминало лишь облачко пыли, медленно ползущее к линии горизонта. Убедившись, что развалины свободны от постояльцев, в мертвый город осторожно возвращались его постоянные обитатели – семья пустынных рысей и большая стая шакалов. Древний Джераш, ненадолго приютив вечно куда-то спешащих людей, с их уходом снова впал в бесконечную многовековую дрему.
* * *Двигаясь почти без остановки, делая лишь короткие привалы для того, чтобы сменить лошадей, поесть и справить нужду, уже на четвертый день никем не остановленный отряд вошел в предгорье и вскоре достиг дальних предместий Аммана. Однако и Сен-Жермен, и Толуй отлично понимали, что через Амман им путь закрыт. Они устроили в одной из ложбин временный лагерь, а Чормаган, в поисках обходных дорог, направил вперед своих разведчиков. Монгольские кони среди скал чувствовали себя так же уверенно, как вездесущие горные козы, поэтому всадники могли забираться в самые труднодоступные места, не рискуя переломать лошадям ноги, а себе – шеи.
После того как из разведки возвратился последний разъезд, выяснилось, что не только их отряд пытается незаметно обойти Амман. Один из всадников вез, перекинув через спину коня, мертвое тело. Нукер остановился и сбросил его, словно мешок, прямо под ноги предводителям. Это был человек в дорогом халате и зеленой чалме ходжи – мусульманина, совершившего паломничество в Мекку. В его боку торчала обломанная стрела.
– Мчался нам навстречу как угорелый, на верблюде, с охраной из четырех бедуинов, – коротко пояснил хмурый монгол. – Мы хотели взять его живым, да не получилось. Воинов мы обыскали и сбросили в трещину, а этого привезли сюда. У него в бурдюке были спрятаны бумаги, обернутые в просмоленный холст.
– Не иначе как султанский гонец, из-за Иордана, – высказал предположение Робер.
– Не думаю, – покачал головой Сен-Жермен. – Эмир Аммана подчиняется аль-Камилу, так что, будь этот гонец посланником каирского султана, он не стал бы пробираться по ущельям. Мастер Григ, пока мы готовимся к выступлению, ознакомьтесь, пожалуйста, с этим посланием.
– Так или иначе, но теперь нам известен обходной путь, – подытожил де Мерлан. – Не вижу причин, чтобы не продолжить марш. Еще два-три дня, и мы будем у стен Иерусалима.
– Не нужно загадывать на дорогу! – резко отозвался вдруг Жак. – Прямые пути очень редко бывают самыми короткими, а сейчас словно что-то говорит мне о том, что дорога на Иерусалим для нас закрыта.
Робер, за последние дни привыкший к странностям друга, которые он великодушно списывал на последствия тяжелого ранения, махнул рукой – мол, не бери в голову, приятель, – и взлетел в седло. Ветер поднялся на дыбы и довольно заржал – ему нравилась быстрая скачка. Повинуясь командам своих начальников, франки и монголы начали садиться в седла и занимать свои места в походном ордере. Слуги засыпали землей бездымные костры и проверяли упряжь у тягловых лошадей.
Чормаган-нойон, назначенный командиром на марше, выслушал доклады о готовности к движению и уже скосил глаза на Толуя, чтобы, получив от хана молчаливое одобрение, дать команду к выступлению. Вдруг над колонной, перекрывая скрип кожи, стук доспехов и ржание лошадей, разнесся громкий и взволнованный голос мастера Грига:
– Стойте! Мы не можем ехать туда!
Все, не сговариваясь, обернулись в сторону только что покинутого лагеря. На небольшой прогалине, рядом с оставленным телом убитого гонца стоял, сжимая в руке несколько пергаментных свитков, мрачный как туча киликиец. Рядом с ним, капризно храпя, черной глыбой возвышался Лаврентиус-Павел. Он был чрезвычайно недоволен тем, что все остальные кони уже заняли свое место в строю и теперь он, по прихоти хозяина, вынужден будет, словно водовозная кляча, тащиться в хвосте.
– Клянусь озером Севан, где водится лучшая в мире форель, письмо написано по-гречески, и вы, хан и мессир, должны немедленно ознакомиться с его содержанием!
Чормаган-нойон махнул рукой, призывая всех оставаться на своих местах, и двинул коня вдоль строя. Вслед за ним в сторону мастера Грига направили коней Толуй, Сен-Жермен и рыцари «ближнего круга», в число которых входили Жак, Робер и Серпен.
– Что же такого ты нашел в этом письме? – спросил Сен-Жермен, соскакивая на землю.
Вместо ответа, мастер Григ, убедившись, что рядом с ним находятся только посвященные, развернул пергамент и начал негромким голосом читать:
«Во имя Аллаха, милостивого и милосердного!
Это послание, как и предыдущее, я пишу языком, не понятным никому, кроме меня и тебя, достопочтенный визирь багдадского дивана, главный оплот нашего светлейшего халифа, да прославится его имя по всей земле и продлятся его годы во веки веков!
Вслед за первым своим посланием, где в подробностях описываются все события, связанные с подготовкой и заключением между франкским императором и каирским султаном договора столь странного и противоестественного, что я не побоюсь назвать его положения прямым оскорблением Аллаха, я сразу же отправляю и второе, ибо события в палестинских землях рванулись вперед так быстро и неожиданно, словно укушенный слепнем осел.
Шестнадцатого дня месяца раби-ус-саании 626 года хиджры достопочтенный кади Наблуса, Шам ад-Дин, в свите которого я, как вам известно, и состою, по приказу каирского султана аль-Камила был послан навстречу христианскому императору Фридриху, дабы передать в его владение город Аль-Кудс, называемый неверными Иерусалимом…»