ВЛАДИМИР МЕЛЬНИК - По закону военного времени…

Он усадил меня за стол и крикнул ординарцу, чтобы на стол собрали. Пока исполняли команду комбрига, мы тем временем сидели и разговаривали. Вспоминали тех, с кем служили, и кто куда попал. Как оказалось, Мамчур выпросил меня у Ткачева, потому что должны были отправить в другое подразделение. Он спросил про Оксанку. Рассказал, как и что было, попросил разрешение закурить. Полковник дал добро и достал флягу со спиртом. Тем временем ординарец расставил железные миски с едой. Мамчур разлил спирт по кружкам, и мы выпили за тех, кого не вернуть. Не чокаясь. Он мне предложил остаться его помощником по мобработе в штабе, но я отказался и захотел принять взвод.

На ночлег отвели в какую-то землянку, где я, укрывшись солдатским одеялом, заснул, едва моя голова коснулась заменявшей подушку скатки бушлата. В этот раз без снов.

Утром меня поднял ординарец комбрига. Посмотрел на часы, – было ровно 06.00. Быстро встал, оделся и вышел из землянки. Во дворе меня ожидал солдат с ведром воды. Быстро умылся и пошел искать капитана Нестерова – командира первой роты первого батальона, куда меня назначили комвзвода.

Нашел его возле бэтээров в импровизированном автопарке, техника была накрыта маскировочной сеткой. Ротный разносил провинившихся механиков-водителей. Подошел к нему, подождал, пока закончит матершинную тираду и представился по случаю прибытия для дальнейшего прохождения службы. Тем самым спас механиков от дальнейшего нагоняя. Капитан их распустил и обратил внимание на меня. Нестеров был высокого роста, с проседью шатеном, с суховатым, немного неприятным лицом. Губы все время как бы сжаты в презрительной ухмылке. Но как потом оказалось это только первое впечатление. На вид ему было около сорока-сорока пяти, но на самом деле – тридцать девять и это его уже вторая рота за войну. Капитан попал из тех частей, что были разгромлены в первые дни войны, но смогли отступить, и были направлены на переформирование.

– – О-о-о, вот и пополнение прибыло, – воскликнул он, протягивая руку для рукопожатия.

– – Так точно, товарищ капитан.

– – Меня зовут, Олегом Юрьевичем, а вас как?

– – Владимиром Анатольевичем, товарищ капитан.

– – Да ладно тебе как на параде, будь проще, можно на «ты», когда рядом нет начальства и “затылков”, все равно послезавтра на передовую. Но с солдатами не советую фамильярничать. Сам понимаешь.

– – Хорошо, я понял. Олег, а какой мой взвод?

– Пока пойдешь на третий, самый разболтанный. Ты их за три дня не построишь, оно понятно, но надо, чтобы бойцота в нужный момент не насрала полный десантный отсек. Под бомбежкой бывал?

– – Бывал.

– – А под артобстрелом?

– – Нет, не приходилось.

– – Самая страшная бомбежка или артобстрел – та что еще не закончилась. Что заканчивал?

– – Деснянскую школу прапорщиков и два курса гражданского института заочно.

– – Где до этого служил?

– – В Нахимовском райвоенкомате.

– – Понятно…Ну подкинули мне командира взвода! Ты хоть бээмпэ видел?

– – И не только, но еще и стрелял из пушки, водил его, – и тут мне стало ужасно стыдно.

– – Ну ладно, опыт, как и половое бессилие, приходит с годами. Стрелять-то хоть умеешь?

– – Умею. Олег, я тебя чем-то не устраиваю?

– – Да нет, все в ажуре, только я должен знать, чего стоят мои подчиненные. Ты не волнуйся, если что, подходи смело и спрашивай. Чего еще умеешь?

– – Спасибо. Подрывное дело немного знаю.

– – Это хорошо. Одобряю. Щас, я дам команду, чтобы построили роту. Представлю тебя. Далеко не уходи.

– – Окей.

Когда вся шумиха улеглась, зашел в землянку командиров взводов. Сел за единственный стол, достал из вещмешка вещи Оксанки. Выпросил у ротного писаря три листа бумаги и три конверта. Сел писать письма родным покойной жены. Достал ручку, но не знал даже как и начать. Потом, бездумно строки ложились как бы сами собой. Вот, что получилось следующее:

«Здравствуйте, уважаемая Ирина Константиновна! Честное слово, не знаю, как и начать это письмо. Потому что никогда не писал подобных. Особенно когда пишешь о том, что любимый твой человек погиб и надо об этом сообщить ее родителям. Я Вас прекрасно понимаю, потому что самое ужасное горе для родителей – это пережить своих детей. Да! Ирина Константиновна, Оксана пала смертью храбрых. Она погибла восьмого марта при бомбежке. До сих пор себе не могу простить, что допустил это и поэтому иду на передовую платить кровью за свою глупость. Ваша дочь погибла от осколка бомбы. Когда бомба разорвалась, я прыгнул на нее сверху, но было уже поздно. Она не мучалась, осколок попал в голову. Похоронили недалеко от военкомата.

Вы, наверное, спросите, почему пишу именно я? Ирина Константиновна, я был ее мужем. Нет, слово «был» здесь не подходит – остаюсь ее мужем. Перед Богом и людьми. Нас поженил военком. Смешно, наверное, но это так.

Сейчас у меня началась новая жизнь. Не знаю, чем все закончится, но буду держаться одного – мстить, мстить и мстить. Убивать и калечить этих зарвавшихся выскочек – американцев. За Оксану, за остальных, кого смерть разлучила. Тут два выхода: либо жизнь свою положу, либо прибью ее фотографию на двери Овального кабинета Белого дома в Вашингтоне. Клянусь ее памятью!

Я указал в медальоне, чтобы в случае моей смерти похоронку отправили Вам. Так как мои родители погибли. И у меня больше никого нет.

Также хочу отправить вещи вашей дочери, – у Вас они будут в большей сохранности.

С уважением, Ваш сын – Свешников Владимир».

Примерно такого же содержания письма написал отцу – Александру Семеновичу и сестре – Насте.

Запечатав конверты, пошел к нашему почтальону. Он сидел в штабной землянке. Передал ему письма и упаковали бандероль с вещами моей жены.

Никогда раньше так не трусил, как сейчас. Ночью нас подняли по тревоге и, погрузившись на броню, форсированным маршем двинулись в сторону Мекензиевского УРа. Все это воспринималось как во сне, как-будто это происходит не со мной. Даже толком и не успел познакомиться с подчиненным личным составом. Единственно, что удалось – это пообщаться со своим заместителем. Весьма колоритная фигура.

Мой “замок” был старший сержант Пегриков Сергей. Вы можете себе представить абсолютно уголовную морду, но с преданностью поедающий начальство глазами. Он смотрел на меня с плохо скрываемой радостью и состраданием. С радостью, потому что наконец-то у него появился командир взвода и всю ответственность за “свою банду” теперь можно переложить на мои хрупкие плечи. А состраданием, потому что, как я потом понял, личный состав отнюдь не подарок. Сергей был высокого роста, с темно-русыми волосами, подстриженными под американский манер – по бокам и сзади почти выбрито, а сверху подстрижено под расческу. Плечистый, как будто сошел с плаката «Посеем вовремя!». Одним словом: «Дярёвня!». Старшему сержанту было около тридцати, но со мной только на “вы”.