Дмитрий Полковников - Опытный кролик
Растерзанная первой Польша, вертела рыжим хвостом.
Господин Гитлер и пан Бек достигли консенсуса одновременно: не так уж и страшен большевизм, как целая Россия[120]. Далее, в январе 39-го иностранный министр Второй Речи Посполитой лишь кивал, внимая словам Алоизыча: «каждая использованная против СССР польская дивизия экономит одну нашу, немецкую»[121].
Одновременно, у командиров жолнежей, вступивших победным маршем в Тешинскую область, ранее принадлежавшую Чехословакии, переклинило мозг. Теперь грезились, когда-то бывшие польскими, земли на Эльбе и Одере. Данциг должен стать Гданьском, а бюргеры из Восточной Пруссии убраться в места, откуда германские племена понаехали в цивилизованную Европу на собаках[122]. По хорошо рассчитанным польским военным планам, при поддержке Англии и Франции они входили в Берлин парадным маршем на третий месяц войны.
Там не знали, что Польшу, «союзники» предали уже до войны[123].
После 23 августа 1939 года широкая международная общественность, мнение которого, тогда традиционно озвучивалось из Лондона, искренне возмутилась Гитлером, внезапно поправшим общеевропейские ценности. Британия сразу назначила Германию фальшивым членом антикоминтерновского фронта[124], и пригласила других, настоящих членов в свои объятья. Традиция проводить в столицах нетрадиционные мероприятия потихоньку входила в Европу, а сэр Чемберлен недоуменно смотрел на пароход, откуда махала ему ручкой секретная германская делегация, отбывающая с тайных переговоров о мировом разделе сфер влияния[125].
Германия думала скушать Польшу в надежде на следующий великолепный аншлюс[126]. В том была логика – последний шаг к былой единой Германии. Вторая Речь Посполитая, отхватила не только «крессы» с белорусами и украинцами, но и две трети от площади территорий, отторгнутых союзниками у империи кайзера. Три миллиона немцев проснулись в чужой стране, и их аккуратно принялись выпирать на огрызок исторической родины. Политкорректно, таможню репатрианты проходили без проблем, неся, нажитое за сотни лет, имущество в паре чемоданов.
Соединенные Штаты Америки хотели привычной роли. Хорошие парни обязательно появятся в последний момент, а Трумен – просто плагиатор, нагло укравший мысль главного партийного докладчика. Товарищ Сталин еще в 39-м году сказал съезду, что главный принцип сенатора: пусть каждая страна защищается от агрессора как хочет, а они начнут торговать и с теми и другими[127]. Ничего личного, ребятки, чистый бизнес!
А что СССР? Книжку Гитлера Сталин внимательно прочел не один раз (вроде как, сохранился экземпляр с пометками). сделал правильные выводы и предложил Англии и Франции чуть ли не вновь воскресить Антанту. В ответ те предложили подставить лбы красноармейцев под немецкие пули, предлагая «ленд-лиз».
Так мы взяли и не отказались от предложения. И тут два государства, сообща мечтавшие видеть Россию разделенной сошлись в смертельном поединке. Так и не стал «белый орел» гадить России с германского насеста[128].
Подписывая пакт, Молотов откровенно сказал Риббентропу: «Давайте говорить о деле», а Сталин, еще и подмигнул предлагая выпить за себя, как за нового антикоминтерновца. Германский дипломат, ошалев от счастья, немедленно бросился звонить фюреру[129]...
Дипломатический цинизм. Тот же Александр Третий, желая заключить союз с республиканской Францией, уважительно и благостно слушал на рейде Кронштадта запрещенную в Империи «Марсельезу» и стоя с обнаженной головой. Да и здесь, когда граница СССР прошла по линии Керзона, господа из бывшей Антанты заткнули полякам рот и заговорили о мудрости маневра.
Теперь в СССР пошли станки, образцы вооружения и технологии, а в Германию – нефть, пшеница, редкие металлы и прочее, необходимое национал-социалистической стране, для обязательного сокрушения мировой плутократии. Советский Союз стал самым привилегированным торговым партнёром Германии.
А еще мы неплохо имели с транзита грузов. Держали треть немецкого рынка ресурсов и не стеснялись, если что, грохнуть по столу кулаком. Уже видно, дело рейха – швах.
Преждевременно опасаясь разозлить большевиков, фюрер в феврале сорок первого обязался полностью выполнить обязательства перед Советами… но до апреля сорок первого, зная, что должно произойти со строптивым «союзником».
Рядом со светлой полосой обязательно лежит и темная.
С середины двадцатых годов нет более страшного и коварного врага для СССР, чем фашизм. Еще более кровавым представлялся режим в Германии. Об этом писалось в газетах и книгах, снимали фильмы и передавали по радио. Почти пятнадцать лет государство учило граждан ненавидеть фашизм, распознавая его во всех формах лживых идеологий.
Фашистские шпионы вредили внутри страны, социал-фашисты сбивали с толку международный рабочий класс, пробираясь в парламенты западных стран. Лицемеры категорически отрицали неизбежность гражданской войны, разоружая пролетариат и продлевая жизнь капитализму.
«Если Германия будет воевать с нами, то мы покажем фашистам, как рабочий класс умеет защищать свою Родину», «Если немецкие фашисты нападут на нас, то мы вместе с мужчинами будем защищать нашу Родину» — так говорили люди в Ленинграде в тридцать шестом году.
Звучал не только пафос. Еще и думали.
Одни не сомневались, что Гитлер обязательно втянет в войну западные государства и тогда дойдет дело до нас. Другие воевать не хотели, но ежели случится дело, то оденут шинели и пойдут на фронт, преждевременно.
Август – давно опасный месяц. В 39-м люди проснулись, и узнали, что Карл Маркс и Фридрих Энгельс совсем не братья, а четыре разных человека. Однако, шутки в сторону – настал шок и кризис в головах.
Кто постарше, тот уже привык при Советской власти ничему не удивляться. А молодежь возмутилась, видя почти измену со стороны партии. Почему товарищ Сталин встал рядом с погромщиками и поджигателями?[130]
Показное дружелюбие постепенно превращалось в кошмар политкорректности. Разъясняя новый курс, почти полтора года с каким-то иезуитским фанатизмом в стране искореняли любую мысль о возможной войне с Германией. На секретных картах, в штабах генералы стрелочки, конечно, рисовали. Но на то они и секретные, чтобы показывать лишь избранным.
Между тем, в ротах, батальонах и полках людей с подобными взглядами, заставляли осознавать ошибку и каяться. Кто-то страдал душой, кто-то телом, но зато очень упрочилась дружба, скрепленная кровью.