Михаил Королюк - Квинт Лициний

Раз в месяц чуть покосившиеся глухие ворота, обычно надежно замкнутые толстой цепью, гостеприимно распахивались перед желающими попасть во внутренний дворик школы. Сегодня как раз такой день – сдача макулатуры. Крокодил Гена в первой серии таскал металлолом, а современные октябрята, пионеры и комсомольцы спасали родные березки. Так безопаснее, а то некоторые энтузиасты могли и рельсы выкорчевать. Своими глазами, правда, в лихие девяностые, видел на выезде из Питера указатель «прием рельсов от населения».

Усмехнувшись воспоминанию, перебросил в другую руку увесистую связку газет и притормозил в воротах, пропуская торопящуюся мелкоту.

Надо постараться, чтоб до «Питера» дело не дошло. И до всего остального, с этим связанным, тоже. Хотя в последние дни стал подозревать, что задача может оказаться сложнее, чем предполагал. Колесо истории скользит по очень глубокой колее, вырулить из неё будет ох как непросто. Порой даже кажется, что это и не колея вовсе, а русло реки в узком ущелье, — поди, перенаправь воду через отвесные скалы по бокам.

Неторопливо вошёл в необычно шумный двор и огляделся, припоминая. Вдоль стены рядком выстроились невысокие горки макулатуры, по числу классов, около каждой мялось по подмороженному ответственному с помятыми от многомесячного использования тетрадками в руках. Нашёл кучку от нашего класса и подвесил свою ношу на крючок пружинного безмена. Пока Армен пыхтел, разбирая в полутьме риску, до которой оттянулся указатель, я засунул нос в записи – в среднем приносят от трех до пяти килограмм, хотя у некоторых энтузиастов доходит и до десяти.

— Пять двести, — подвел Армен итог и чиркнул что-то карандашом на страничке.

А неплохо, прикинул я, направляясь к выходу. В среднем три тонны макулатуры со школы, да примерно на четыреста школ в городе… Тысяча двести тонн макулатуры с города, это ж сколько рощ этим сохраняется? А если по стране взять?

— Дюха, подожди меня! — на углу нос к носу столкнулся со спешащим Паштетом. — Я быстро.

Он рванул к воротам, а я отошёл вбок, любуясь воронами, затеявшими салки на коньке крыши напротив. Веселье было в самом разгаре, и мне даже привиделось там, в этом перепархивающем на фоне розоватого неба кубле, мелькание довольных ухмылок и озорной блеск чёрных глаз. Обожаю наблюдать за этими умнейшими птицами.

Из медитации вывел хлопок по плечу.

— Привет, Дюх, — мне приветливо улыбнулся Антон Веселов. — А ты – гигант. Это ж надо было так быстро сообразить и успеть извернуться… Спас наши шкурки.

— Сильно влетело?

— Ну… Могло бы быть заметно хуже, если б не один шустрик, — хитро подмигнул он. — А так выгнала с дискотеки и пообещала, что, если ещё раз увидит с куревом в школе или около, испортит характеристики для поступления.

— Да ну их нафиг, Тони, эти вонючие палочки… В чем кайф-то? Ты ж наверняка ещё не втянулся, так, для понтов куришь. Да ещё гребля твоя… Тебя тренер уроет, если узнает.

— М-дя… в канале утопит… сразу, — нахмурился Антон. — Ладно, я с этим сам разберусь. Привет, Паштет.

— Hello, Тони, — к нам присоединился зарозовевший от быстрой ходьбы Паштет.

Мы развернулись и неторопливо зашагали к дверям.

— Анекдот хотите? — воровато оглядевшись, предложил Антон. — Политическая частушка. Только, чур, никому не рассказывать.

— Э-э-э… — протянул я неуверенно.

— Ага, давай, — часто закивал Пашка, обрадованный высоким доверием.

Мы приостановились, образовав кружок, секретарь комсомольской организации школы наклонился к нам поближе и речитативом произнес, отбивая ритм взмахами ладони:

Я изобразил вежливую улыбку, обдумывая, как бы помягче вправить этому оболтусу мозги, Пашка же заливисто рассмеялся и разродился в ответ другой виршей:

Парни поржали и вопросительно посмотрели на меня. Быстро перебрав в уме варианты в поисках наиболее безобидного, выдал:

— Брежнев спрашивает у Косыгина:

— «А как звали одноглазого русского полководца, который разбил Наполеона»?

— «Кутузов», — отвечает тот.

— «А того английского одноглазого адмирала»?

— «Кальсон… А, нет, Нельсон».

— «А как зовут этого хитрого одноглазого еврея»?

— «Моше Даян».

— «Ага… Товарищи, я не понял, а почему у нас маршал Устинов до сих пор с двумя глазами ходит»?

— Га-га-га, — под дружное реготанье ввалились в школу и двинулись в раздевалку.

— Тони, — дождавшись, пока Паштет начал спускаться в гардероб, я придержал Антона за локоть и полушепотом продолжил. — Ты голову-то включи… Тебе через два месяца экзамены выпускные сдавать, через четыре – вступительные. Ты бы с политическими анекдотами на время завязал, а? А то получишь два дня рождения в пилотке. А если особо повезет, то и три. Оно тебе надо?

— Да ну брось… Я ж знаю, кому рассказывать. Ты ж не побежишь закладывать. И Пашка тоже.

— Эх… — тяжело вздохнул я. — Минер ошибается один раз. И тебе одного раза хватит, чтоб жизнь себе испортить основательно. Десять раз правильно человека оценишь, на одиннадцатый – ошибешься. И всё – сливай воду, туши свет. Был подающий надежды секретарь комсомольской организации школы и кандидат на золотую медаль – и нет его. Understand?

— Правильный ты… — на физиономии Антона отразилась сложная гамма чувств, среди которых преобладала непоколебимая уверенность в светлом будущем. Он покивал каким-то мыслям и добавил. — Пора двигать тебя в комитет.

— Спрашивать вступающих, сколько комсомольцев штурмовало Зимний, и как звали лидера индийской революции? Нафиг-нафиг… О себе лучше подумай. Я серьёзно.

— Ok, спасибо за беспокойство, — Тони дружески сжал плечо. — Я учту. А насчет комитета ты подумай. Нам нужны правильные ребята. Учишься нормально, политику понимаешь, с дисциплиной проблем нет, общественную нагрузку волочешь хорошо.

— Э-э-э… — замычал я от неожиданности, остановив рвущийся из глотки вопрос. Потом решил, что ничего страшного не будет. — Какую нагрузку?

— Ты ж политинформатор?

Я на всякий случай кивнул, что-то такое действительно смутно припоминается.

— Ну вот… Конфликтов в классе нет. У вас уже комсомольцев достаточно стало, надо кого-то от класса в комитет вводить. Пойдешь?

Я призадумался на миг. С одной стороны – мне это нужно, как собаке пятая нога, с другой – вот с такого мелочного безразличия страна и начала сыпаться. Начав менять историю по крупному, неплохо бы и самому изменяться хоть в мелочах.