Надежда Попова - Ведущий в погибель.

— А ты?

— Я теряю в скорости, в силе. В регенерации.

— Сколько откровенности, — заметил Курт; стриг с улыбкой пожал плечами:

— Чем я рискую? Даже в таком состоянии я быстрее и сильнее тебя или любого другого. Сегодня ты не мог этого не заметить.

— Не хочешь ли ты сказать, что отказался от крови вовсе?

— Не вовсе, — согласился фон Вегерхоф, наполнив свой стакан снова. — Но сейчас — Великий пост. И для меня тоже.

— А когда он закончится? — не унимался Курт; тот пожал плечами:

— Сейчас я в деле. И слабостей себе позволить не могу; если случится противостоять кому-то из подобных мне — да, придется отойти от рыбной диеты. Но за мною не остается трупов, — напомнил фон Вегерхоф наставительно. — Как я только что упомянул — это лишнее. В таком случае, что тебя так раздражает?

— Неприятно думать о том, что сидящий рядом рассматривает тебя как снедь, — пояснил Курт с преувеличенно дружелюбной улыбкой. — Как ты попал в Конгрегацию? На ком-то погорел? Не в того зубы запустил? Чем тебя прижали?

— Это история длинная, майстер инквизитор, — выговорил стриг, как ему показалось, с неудовольствием. — Однако для разговора по душам мы еще слишком мало знакомы; кроме того, не мое печальное прошлое сейчас имеет значение, а — наше не менее удручающее настоящее. Ты намереваешься слушать дальше, или тебя постоянно будет сносить в пространные и несвоевременные рассуждения?

— Не сказал бы, что они столь уж неуместны, — возразил Курт настойчиво. — Ты назвал меня запальчивым юнцом со склонностью к авантюрам; чем лучше такая…

— … тварь, — подсказал фон Вегерхоф снисходительно; он поджал губы.

— … личность, — докончил Курт с усилием, — которая живет среди говорящих кусков ветчины?

— Говорящая ветчина, — задумчиво вымолвил стриг, — это, скорее, к ликантропам.

— Мне отчего-то не так весело, — оборвал он хмуро. — Быть может, гордыня и относится к грехам, и даже грехам смертным, однако мое самолюбие решительно восстает против подобного ко мне отношения. Ergo, вопрос: чем надежнее меня личность, постоянно примеривающаяся ко мне и окружающим — как бы так посподручней…

— Твое самолюбие утешается при мысли о том, что старый больной человек оправдывается перед тобой? — усмехнулся фон Вегерхоф и, не дав ему возразить, повторил, чуть повысив голос: — Человек. Не станем устраивать диспутов о видовом различии; эти диспуты ведутся и более светлыми головами Конгрегации, нежели твоя. Это во-первых; во-вторых же — я ни к кому не примериваюсь. Если ты из чего-то вывел заключение (скорее всего — из сказок, слышанных в раннем детстве), что я всеми силами сдерживаю нервную дрожь, чуя кровавые ароматы, доносящиеся сквозь кожу и плоть до моего чрезвычайно тонкого обоняния, и всякую минуту помышляю о том, как бы этак испить — ты ошибаешься. Спорить, доказывать, оправдываться снова — тоже не буду; прими это как факт. Из-за моих гастрономических предпочтений дознание не сорвется, и это главное. А вот твои горячность и упертость вполне способны причинить массу неприятностей как делу, так и тебе лично. И последнее: не нравится — не ешь.

— Да, — с неожиданным для себя самого внезапным спокойствием подтвердил Курт, — человек; ты прав. И ничто человеческое не чуждо… Я полагал, что существа подобного типа должны испытывать к прочему человечеству, возможно, и разнообразные чувства, однако в некотором роде одного порядка — от презрения, пренебрежения и высокомерия до снисхождения и покровительственности. И дело не в видовом различии, все те же чувства по отношению к молодежи живут в любом старике. Но ты — разозлен; ты крепился до последнего и пытался не выказать этого, ибо злиться на простого смертного смешно и бессмысленно, но сейчас сдержаться не смог. И дело не в том, что я цепляюсь к тебе, ты злишься на меня не за мое неприятие, а за то, что я не он. Тебя выводит из себя мысль о том, что человек, чье благополучие тебя тревожило — мертв, а я, на кого тебе наплевать, жив. Что повезло мне, а не ему. Что не он сидит с тобой за столом, что — я. Тебя бесит, что ты не можешь мне высказать того, как тебя это злит, потому что сам понимаешь, насколько это глупо, ибо я не виноват в том, что оказался счастливее Эрнста Хоффманна, что я не работал с тобою семь лет, что мне надо втолковывать все то, что ты уже говорил ему. И я ничего не могу поделать с тем, что его смерть не затронула меня так глубоко, как тебя — я едва знал этого человека. Есть желание поплакаться — выслушаю, это моя работа; но прекрати на мне отыгрываться. И последнее: если возраст, по-твоему, изъян — со временем, можешь мне поверить, он исправится.

— Да… — не сразу отозвался фон Вегерхоф, медленно подняв взгляд от стакана в своей руке к собеседнику. — Я и забыл. Великий Hexenhammer[27], знаток душ человеческих, второй Альберт Майнц…

— Прекрати, — поморщился Курт раздраженно.

— Ты прав, — решительно кинул стриг, одним глотком опустошив стакан и со стуком отставив его в сторону. — Прекратить на сегодня — это мысль неплохая. Ты прав и в другом; я ждал не тебя, и я… разозлен?.. нет, скорее — расстроен тем, что здесь именно ты. Но прав и я: ты и сам не в особенно безмятежном расположении духа, и меня — ты тоже не ждал. Заключение? заключение следующее: сегодня мы оба получили по одной нежданной вести, которую надо переварить и осмыслить. Ты, ко всему прочему, утомлен и все еще болен, посему наилучшим выходом будет пока разойтись по домам; полагаю, твоя комната уже готова. Отоспись и остынь, — чуть повысил голос стриг, когда Курт попытался возразить, сам еще толком не успев понять, чем и как именно. — Остынь, — повторил фон Вегерхоф настоятельно, поднявшись из-за стола и изобразив дипломатичную и неправдоподобно белоснежную улыбку. — Договорим завтра.

Комната впрямь оказалась уже приготовленной по высшему разряду, и Курт вынужден был признать, что своей цены здешнее обслуживание стоило — вопреки опасениям, на узкой кровати обнаружилась простыня, причем чистая, причем, что удивительно, не латаная; изнутри двери к услугам безопасности постояльца был внушительный засов, вдвигающийся в петли, и, в дополнение к нему, крючок из толстой проволоки. Врезной замок, выглядящий так, словно был переставлен с двери местной тюрьмы для особо опасных преступников, уже казался чем-то само собой разумеющимся.

Прежде, нежели основательно устроиться в своем новом жилище, Курт воспользовался всем вышеперечисленным. Это давно стало обыденным действием — запереть дверь, войдя в комнату или покинув ее, однако сегодня не оставляло смутное чувство, что его нынешняя скрупулезность в этом вопросе имеет и иную причину, выглядящую как юнец ста лет от роду со своеобразными привычками в питании. Конечно, вряд ли эти засовы остановят подлинного стрига, буде тот возжелает их преодолеть, и в истинности преданий, согласно коим подобная тварь не может переступить порога без приглашения хозяина, Курт сильно сомневался. Вместе с тем он понимал, что вряд ли стриг станет прорываться в запертую комнату, поднимая шум, и вряд ли, в конце концов, барон Александер фон Вегерхоф солгал о себе, хотя поверить в подобное и было непросто. До чрезвычайности непросто, предельно сложно, однако же, следовало признать, не невозможно. Вероятно, в первое время своей работы, в первые месяцы после выпуска, Курт бы и не поверил — не поверил бы ни единому слову, приняв как единственно верное объяснение хорошо поставленную разведку противников Конгрегации. Сейчас он готов был поверить. Готов, однако… однако…