Сергей Гужвин - Иванов, Петров, Сидоров

Грянули первые, заполошные выстрелы в упор, но поздно, слишком поздно. Добежали, ударили в штыки. Крик, вопль, один, большой, на всех. Мат, какое "Ура!". "Ура", это для хроники, в штыковой – остервенелый рык. Иванов отбросил револьвер, и на бегу подхватил винтовку только что упавшего стрелка. Сява не отстаёт, следует тенью, оберегает. Вот он, бруствер артиллерийской батареи, взбежал на него, а внизу, в траншее, уже свалка. И вой, нечеловеческий, звериный, предсмертный. Туда, вниз, выискивая чужие мундиры. Раз, первый готов, штык вошёл немцу в бок, ноги подкосились. Выдернул штык, обернулся, двое сцепились, немец к нему спиной, на! прикладом по затылку. Стрелок, стряхнувший со своего горла руки обмякшего немца, Сява, что ли, хрипит: "Премного благода… сзади!!!". Присел-развернулся-выбросил винтовку штыком вперёд, снизу вверх. Треск разрываемого мундира и "О-о-а" — немец поймал штык на вдохе. Вроде всё. Быстрей, дальше, по траншее, вдоль батареи. Но, уже без него справились. Штыковая атака – мгновения. Вот у второго орудия немец прибит штыком к деревянному снарядному ящику. Ещё жив, дрыгает ногами, стрелок с такой силой его ударил, что не смог выдернуть штык, и просто отстегнул его от винтовки. А немец ещё живой, чёрными пальцами елозит по скользкому, окровавленному лезвию, торчащему из живота, пытается вытащить. Дальше, дальше. А вот двое лежат, наш и на нём немец, не шевелятся. Дальше. Сява не отстаёт, слышно его хриплое дыхание у плеча. Вот и конец артиллерийской позиции. Опять открытое место. Вперёд!

Тело стало непослушным, а земля такой близкой и мягкой, и горько запахла полынью. Тёмное небо посветлело, стало белым и, нестерпимо вспыхнув, погасло. Так они и лежали рядом, попавшие под кинжальную пулемётную очередь, штабс-капитан и верный фельдфебель, исполнив, всё, что были должны. Миссия завершена.

Широкая ровная дорога, по сторонам скошенные поля, солнышко пригревает, бабье лето. Хорошо! Лошади спокойно идут в ряд, стремя к стремени, не мешают разговаривать. Правда, Сява на полкорпуса отстаёт, субординация, ёклмн.

— Ты хоть медальку заработал, на царской службе? — спросил Сидоров.

Иванов хотел отнекаться, но Сява не позволил:

— Так что прошу прощения, господин штабс-капитан Георгиевский кавалер.

Александр и Алексей очередной раз переглянулись.

— Да ну его, я уже устал удивляться, — махнул рукой Сидоров.

Петров кивнул и спросил: — А как ты Савелия проявил? Что сказал, как объяснил?

— А ты у него самого и спроси, — Иванов повернул голову в пол-оборота и Сява, уловив желание командира, сделал движение шенкелями, — Сява, расскажи, как ты проснулся в раю.

Сява крутанул левой рукой кончик уса, и сказал: — Да как же не подумать, что в раю? Заснул, значит, в землянке, проснулся в светлице. Всё белое, ангелы летают. А ещё их благородие подходят со стороны окна, весь в небесном сиянии, и говорят: — Воскресай, раб божий Савелий, нас ждут великие дела!

Лошади запрядали ушами от громкого смеха.

— А потом Николай Сергеич всё мне и рассказал, а я всё и понял. Я что, неграмотный? Я четыре года в церковно-приходскую школу ходил. Дьячок у нас строгий был, спуску не давал. Так что про квантовую теорию поля я всё понял.

От громкого хохота взлетели вороны со жнивья.

Савелий почти обиделся: — Как есть говорю, её бо, не вру, — и перекрестился.

Петров замахал одной рукой, другой вытирая выступившие слёзы: — Ради Бога, Савелий, это мы не над тобой, это над собой. Вот как надо – четыре класса ЦПШ и с квантами на "ты", а мы, дураки, по пятнадцать и больше лет штаны протираем и бестолковые. Поля сдать – не поле перейти!

— Да, поля у нас бескрайние, — поддакнул Савелий, — за день можно и не перейти!

Теперь хохотали все вместе.

— Ладно, господин штабс-купец, с вами всё понятно, — сказал Петров, когда все успокоились, — однако меня терзают смутные сомнения по поводу правомерности разорения вами нашего любезного соседа, как его…

— Максаков Гвидон Ананиевич, — ответил Николай, поймав вопросительный взгляд Александра.

— Гм…, — Петров тяжело задумался. Потом продолжил: — Какое добротное, домотканое, посконное и сермяжное имя, может, так ему и надо?

Иванов пожал плечами: — Да я этого паскудника давно бы пристукнул, говорят, до "Положения" был зверь – полицмейстером в молодости где-то служил, можно, значит, представить себе, что за птица, и вытягивал все соки из крестьян, мучил на работе, барщина семь дней в неделю, на себя только ночью. Эксплуататор в чистом виде, без всяких либеральный примесей. Да там семья, не хочу брать на себя ответственность. Пусть сам мучается.

— А что там с семьей?

— Четыре дочки, младшей двадцать пять, все незамужние. И все похожи на папашу.

— У-у-у, — Петров поскучнел, — это серьёзно. А ответственность за них ты уже на себя взвалил. И на нас тоже. Сидел бы у себя дома, трескал накопированную чёрную икру, и не было бы греха. Они бы спокойно дожили до революции. А так… Надо к ним заехать, посмотреть в глаза, определить степень свинства товарища милиционера. Сейчас как принято, сначала созваниваться, или без спросу ходят в гости?

— Да вон, Сява, визитку отвезёт. Когда поедем, завтра? Ну, так сегодня вечером и отвезёт. Без спросу можно заехать, только для того, чтобы даме ручку поцеловать, да засвидетельствовать почтение. А если желаете, чтобы приём оказали, тогда заранее.

Петров кивнул: — Давай, пусть будет приём. Потренируемся на этом менте, чтобы потом в приличном обществе афронты не коллекционировать. И всё-таки, и всё-таки… Николай, давай-ка рассказывай, как так получилось, что из-за тебя помещик разорился. Давай с самого начала и подробно.

Если с самого начала, то нужно начинать с крепостного права. Иванов и начал. Только ехать до Гордино оставалось всего ничего, поэтому получился экспресс-экскурс в политэкономию.

До 1861 года существовала известная система. Помещик в своем имении был властелином определённого количества рук, имел в своем полном распоряжении рабочую силу, которой мог управлять, как хотел. При крепостном праве помещик, устраивал обыкновенно свои отношения с крестьянами так: крестьянам было отведено некоторое количество земли, которая так и называлась "крестьянской землёй". Крестьяне сами распоряжались этой землёй, вели на ней свое хозяйство, и за это выполняли все работы на помещичьих полях, отбывали так называемую "барщину". Зная точно количество рабочих рук и их производительность, будучи полновластным распорядителем этих рук, помещик мог вести свое хозяйство продуктивно и с прибылью. Помещик не был заинтересован, чтобы крестьяне голодали. Поэтому достаточно взвешенно определял долю барщины в рабочем графике крестьянина. Доходы с помещичьей усадьбы позволяли неплохо жить многим поколениям помещичьих отпрысков, помещик, в свою очередь, был обязан заботиться о своих крестьянах.