Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

Дым тем временем душил. Он полз от передней комнаты, заполнял все пространство. Таня закашлялась, и в голове у неё поплыло.

Ванька выплеснул остатки воды из фляжки на рукав себе и Тане.

— Через мокрое дыши! Хоть гарь задержит!

Она прижала мокрую ткань к лицу. Легче стало ненамного: воздуха не хватало всё равно.

Таня прижалась к земле. И тут её мазнуло по щеке холодом. Понизу, от завала, из щелей между кирпичами тянуло: у самого пола воздух был холоднее, и там, у щели, можно было сделать несколько вдохов без обжигающей гари.

— Ваня! Сюда! К полу!

Она припала лицом к щели, глотнула два раза и оттолкнулась, уступая место. Ванька приник, задышал жадно.

— Эх, всего и ручеёк… Теперь ты.

Так они и менялись, через несколько вдохов, а дым над ними становился гуще. Остатки деревянных конструкции разгорались все сильнее.

— Всё, — прохрипел Ванька и стал подниматься. — Пора. Пока не фрицы очухались. Надо прорываться… Они не ждут… А мы ударим!

Пробираться сквозь дым пришлось почти на четвереньках, Ваньку шатало. Таня шла следом.

Вывалившись злющим чертом во двор, Ванька, весь чёрный от сажи, с дымящимся ватником, с ходу дал длинную очередь по двум силуэтам. Один рухнул. Второй метнулся было за груду кирпича, но не успел: его достало на втором шаге.

И тут же сбоку вынырнули ещё несколько фрицев. А Ванька все стрелял и стрелял.

Он водил стволом и жал на спуск, ничего не слыша, кроме собственного крика.

— А-а-а!!! Сдохните!

И немцы падали. Падали один за другим, и он не успевал перевести ствол с одного на другого: они валились раньше, с упреждением, будто скошенные самим его гневом. Диск давно кончился, а Ванька в горячке этого не понял. Он жал и жал на спуск, и фрицы всё падали, будто не могли вынести этой горячей ярости, страшной горечи, что скопилась на душе Морячка и вырывалась криком.

— Не прощу! Гады!

Крик сорвался, и настала тишина.

И в этой тишине прозвучал голос:

— Ну всё, боец. Всё. Хорош!

И только тут Ванька понял: стрелял не он один. Ему помогали. Три фигуры вынырнули из темноты ко входу в подвал. Одеты в гражданское, похожи на рабочих, а автоматы при них немецкие.

— Выходи, дымишься весь. О, да с тобой ещё и девчушка. Ишь, целая команда.

Тане помогли выбраться. Она наглоталась дыма и стояла, держась рукой за стену.

— Вы кто, товарищи? — ошалело спросил Ванька.

— Свои, — коротко ответил старший из партизан и повернулся к Тане: — Внизу ещё кто есть?

Таня открыла рот, но ни слова не смогла сказать — голос не слушался её больше. Она молча смотрела на вход в подвал, откуда все еще валил жуткий чёрный дым.

— Был, — сказал за неё Ванька.

Старший кивнул, не переспрашивая.

— Ну, уходим. Сейчас здесь станет еще жарче.

Партизаны ступали осторожно, заранее выбирая, куда поставить ногу, и Таня с Ванькой старались не отставать, шагая молча и почти след в след. За спиной ещё долго багровело зарево над кварталом, где в подвале навсегда остался Николай.

Их шло теперь пятеро. А Таня всё ловила себя на том, что ждёт шестого: что за плечом вот-вот послышится ровный и уверенный голос Николая. Вспоминала, и зубы сжимались сами. Автомат Николая сильно оттягивал ей плечо, но ремень она не поправляла: пусть.

Ванька шёл следом и то и дело давился сухим кашлем, глуша его в кулак. Раненая рука тянула болью при каждом движении, но и он молчал, хмуря брови.

— Сюда. Нам лучше сюда, — время от времени шёпотом подсказывала Таня, и старший из партизан всякий раз молча заворачивал группу, куда она указывала.

Через несколько кварталов он увёл всех в неприметный полуразрушенный дом. Двое молодых без команды разошлись по углам, проверили второй выход и только потом сели. Старший протянул Ваньке фляжку.

— Пей, горелый. Вода.

Ванька пил жадно, захлёбываясь, вода текла по закопчённому подбородку и оставляла светлые дорожки. Пока он пил, Таня в темноте ощупала его перевязанное предплечье: бинт закоптился, но держался, кровью не набух. Это хорошо…

— Спасибо вам, хлопцы, — просипел Ванька, возвращая фляжку. Голос у него сел от дыма. — Кабы не вы, гореть бы нам там.

— За такое не благодарят, — сказал старший. — Одно дело делаем. Ты бы на моём месте так же поступил.

Морячок устало кивнул. А партизан присел рядом с Таней на корточки, развернул карту, прикрыл себя и её полой плаща, будто небольшим шатром, и тогда на несколько секунд включил фонарик.

— Дочка, ты же местная?

— Родилась здесь и выросла.

— Это хорошо. Гляди. Мы сейчас примерно тут. А тут, на окраине, немецкие склады. Нам нужно к ним. Я думал пройти вот так, по этой улице. Как думаешь?

Таня помотала головой.

— По улице нельзя. Она прямая, от складов просматривается насквозь. И немцы там ходят, возьмите южнее. — Она повела пальцем. — Здесь старая балка, теперь бурьяном по дну в рост человек заросла, мой, уж точно. Выйдет дольше, в обход, зато со стороны складов вас не увидать.

Старший ещё раз сверился с картой и провёл ногтем по её маршруту.

— Пойдём балкой. Звать-то тебя как?

— Танюша.

— А меня Семёном. — Седой партизан кивнул на молодых: — Это Игнат и Лёва. А герой этот, как звать его?

— Иван.

Ванька на своё имя даже не обернулся. Он сидел у стены, закопчённый, в обгоревшем ватнике, и глядел перед собой. Вот только наверняка не замечал ни стены напротив, ни обломков каких-то досок рядом — ничего. Таня впервые видела Морячка таким молчаливым. Там, в подвале, он готовился умирать. А теперь сидел тихо, будто ещё не до конца поверил, что всё же выбрался.

— А вообще вы тут как? — спросил Семён. — Нас-то только забросили.

— Туго, — просипел Ванька, не удивившись этому уточнению. — Немец у Тракторного к Волге прорвался. Северную группу от армии отрезал. В заводских районах сейчас самое пекло.

— Вон оно как… А вы, стало быть, оттуда? Далековато забрались…

— Нет, мы из центра, дом держим.

— Что