Сергей Артюхин - Другим Путем

Именно тогда он до конца осознал, насколько гениален Сталин. Ему не хватало всего-то года, чтобы закончить в массе своей перевооружение. А у Гитлера было всего сто двадцать дней на "Барбароссу". С середины мая до середины сентября. Раньше нельзя – дороги еще раскисшие, позже тоже – дороги уже раскисшие.

Ровно сто двадцать дней на то, чтобы осуществить невозможное. И даже этого их количества хватало едва-едва, впритык по самым оптимистичным прогнозам.

Переворот в Югославии – это было совсем не сложно, тем более что нечто подобное Старик давно уже замышлял – забрал у Гитлера полтора месяца. Оставив вместо четырех месяцев менее трех.

Нападать в таких условиях на Союз было самоубийством. Старик, имевший хорошие данные по экономике Германии, думал, что все. Пронесло. Не приняв – как и сам Сталин – в расчет еще один фактор. Авантюризм немецкого фюрера, пошедшего ва-банк.

Разведчик узнал про двадцать второе число первого летнего месяца – и успел об этом сообщить. Но и сам не очень-то верил в нападение в таких условиях. И тем страшнее и больнее ему было позже осознавать свою ошибку.

Но так или иначе СССР выстоял. Выстоял там, где рухнула Российская империя. Выстоял против врага, с легкостью сломившего сопротивление считавшейся до того сильнейшей французской армии. Выстоял в войне против всей Европы, до последнего дня работавшей на Рейх. Выстоял, потеряв миллионы своих граждан, тысячи деревень и сотни городов. Выстоял – и стал сильнее.

Он вернулся в Россию только после смерти вождя, не быв в ней сорок с лишним лет. Вернулся просто потому, что устал, безумно устал – как и тот единственный человек, который знал его настоящее имя.

Теперь это имя знали двое – к Берии присоединился Драгомиров.

Мальчишка разведчику понравился. Старик хорошо разбирался в людях – иначе в его профессии было нельзя – и сразу понял, что в нем увидел Сталин. Он буквально чувствовал, насколько великим правителем сможет стать Богдан. Чувствовал его страсть, его силу, его ум, его волю, его решимость.

Еще несколько лет – и цветок его таланта раскроется, раскроется на все сто, триста, тысячу процентов. Вот почему Берия и решил их друг другу представить. Чтобы дать Драгомирову шанс эти годы прожить.

Сам нарком умирал – и это Старик тоже видел. Нарком был на последнем издыхании, даже в глазах его уже сквозило понимание, что теперь – все. Больше не протянуть. Свой отсчет начали последние недели, и даже стальная воля железного министра была не в состоянии замедлить этот процесс.

– Не могу с вами не согласиться, – Богдан кивнул и отпил из высокого стакана в серебряном подстаканнике. Когда он поднял голову, Старик увидел, как в глазах генерального секретаря отразился свет лампы, на мгновение напомнивший отблеск адского пламени.

Вся фигура пилота, затянутого в неизменный темно-зеленый мундир без знаков различия, давила на окружающих. От нее буквально веяло властью. И угрозой.

"Пока что мальчик еще не до конца научился пользоваться этим… Но когда научится – одно его появление будет вызывать тишину", – Старик улыбнулся своим мыслям. С каждой минутой он все больше одобрял выбор Сталина. Перед ним сидел настоящий лидер страны, способный повести ее за собой. И пусть он еще не стал тем, кем ему суждено – Драгомиров уже более чем серьезный соперник. Для любого.

– Я вообще считаю, что в Европе нам следует перейти к обороне. И начать серьезное наступление в Азии. Вьетнам под американцами уже загорается – и нам следует помочь Хо Ши Мину. Да и Южный Китай мы от американцев оттянули, похоже, уже окончательно, – генсек сделал паузу. – Но не это меня занимает больше всего. Иран – вот где нас ждут самые большие проблемы. Потому что нам нужен выход в Индийский океан. Нам нужен Бендер-Аббас.

Московский Государственный Университет имени Ломоносова, лучший ВУЗ СССР и один из лучших в мире, стоял на ушах. Приближалось большая конференция, призванная обозначить для России и мира эффективность Драгомировской реформы финансовой системы СССР и его экономики и рассказать студентам и гостям о ее тонкостях.

Сама по себе реформа была не просто важна – она была важна исключительно. И вот почему.

Двухканальная финансовая система советского государства являлась уникальной и не имела никаких аналогов в истории человечества. Чем-то похожим была экономика Третьего Рейха, с векселями МЕФО – но ее двухканальность изначально рассчитывалась, как временная мера, да и война ускорила саму по себе кончину нацистского государства как такового – так что немецкий опыт тоже не годился. Но более того – созданная в СССР экономика не просто не имела аналогов в истории. Она вступала в такой разительный контраст со всем опытом, накопленным экономической наукой к тому времени, что даже понимание, как все это работает, было весьма затруднено.

И вот в чем была ее особенность. В рыночной экономике количество обращающихся денег должно соответствовать количеству товаров (иначе появляется инфляция или, в другом случае, спад производства). Да и сама по себе она основана на потребительском спросе – спрос растет, растет и экономика. Спрос падает – начинаются проблемы. То есть, фактически, вся производственная сфера в рыночной экономике оплачивается из средств, вырученных от продажи потребительских товаров и перераспределенных вверх по вертикали. Скажем, если фермер покупает трактор, то, в конечном счете, стоимость этого трактора оплачивает потребитель хлеба. А если фирма выпускает станки, то производство этих станков в итоге оплачивает не тот, кто их купил, а тот, кто приобрел продукцию, изготовленную на этих станках.

И так было во всем мире. И в СССР тоже. Вот только после революции и Гражданской войны уровень потребления – и производства – стал ужасающе низким. Металлургия, например, могла обеспечить каждое крестьянское хозяйство России менее чем сотней граммов гвоздей ежегодно. О каком строительстве социализма можно было говорить в таких условиях? Ситуацию следовало переломить – и переломить быстро. Но как? Ведь масштабная индустриализация требовала колоссальнейших инвестиций, невероятных, огромных денег. И где их взять?

Решение, найденное в Союзе, было гениальным. Без всяких преувеличений. Ибо меньше, чем за десять лет, производство выросло почти в четыре раза. В годы, когда во всем мире бушевала Великая Депрессия. И решение это в истории экономики еще не применялось нигде, никем и никогда: денежную массу разделили на наличную и безналичную части. Раздвоение на взаимно неконвертируемые части означало фактическое уничтожение денег как всеобщего эквивалента.