Фантастика 2026-182 - Татьяна Петровна Крылова
— Будь ты кф… про… — голова капитана Глатье слетает с плеч от взмаха когтистой лапы Рабнир.
— Ебашь! — вскочив на ноги, кричит во все горло Рабнир, и все, казавшиеся секунду назад мёртвыми, покойники встают на ноги, бросаются на тех, кто ещё и не понял, что перед ними не союзники, а враги. Медоеды, которых считали самыми тупыми, умственно отсталыми приспешницами и поклонницами бога смерти, внезапно обрели голос, дух, вожака, а с ним и коварство!
Пули терзали тела медоедов, и те в свою очередь в прыжках, стремительных рывках от жертвы к жертве, терзали своих врагов, рвали их плоть зубами, разбивали головы тупыми сторонами ружей, сбив шлем, камнями дробили черепа. Республиканцы, утратив своё единственное преимущество в построении и дистанции, оказались в ближнем бою, во время которого, не давая прицелиться, с кустов и словно из-под земли в них полетели стрелы, послышались предательские выстрелы, пробивающие кирасы. Молодые и старые, опытные и те, для кого этот поход оказался первым, все оказались в одинаковом положении, в котором враги повсюду, они сильнее, дикие, свирепые, не знающие слова «пощада».
— Отходим! — видя, как одна из медоедов восторженно трясёт оторванной головой их командира, кричит солдат Республики. — Все назад! — ещё раз повторяет, но все, кто только мог бежать, заняты лишь одним: тем, что не позволяют многочисленным врагам себя убить. Отчаяние и страх охватили её, казалось, смерть уже схватила за горло, и единственный выход — бежать. Бросив оружие, товарищей, солдат Республики, она кидается к лагерю. «Тут недалеко, тут совсем чуть-чуть, сотни метров и нам помогут, нам…»
Всего десять шагов успела сделать дичь в тот момент, когда увесистая дубина с лезвиями на конце встретила её на пути отступления. Удар мощный, в лицо, ломающий нос, череп, твёрдокостная рогатая воительница падает. В глазах всё плывёт, над головой чужой пейзаж, пальмы, неизвестные птицы, а с ними самец, старый, пузатый, с седой бородой и выступающими с висков волосами.
— Самец… — с расслабленным голосом говорит воительница, — попроси их о пощаде, я аристократка, я богата, за меня заплатят. Попроси и ты… — Дубина Добрыни приземляется на голову поверженного бойца, раздавив его, отняв жизнь. «От тебя мёртвой мне пользы больше, чем от живой», — думает старик, ноздрями и всем телом впитывая приятное, доселе казавшееся чуждым ощущение силы. Приятнее любого алкоголя, с чувством, затмевающим любые наркотики, он, старый никому не нужный воин, ощущал, как его тело становится сильнее, как раны, полученные в молодости, затягиваются, и само понятие старости отступает. Чуждое Добрыни ощущение на мгновение затмило его разум: «А что если, убивая, удастся продлить жизнь?» Лишь подумав об этом, старый воин встрепенулся, поглядев на только что добитого врага, мысленно помолился, поднял свою дубину с лезвиями, приготовился встречать другого, вырывающегося из окружения врагов.
— Убийство ради спасения, не ради личной выгоды! — говорит Добрыня в то же время с демонической улыбкой, несдержанностью и яростью, в два удара укладывает на землю и добивает второго своего врага. Без жалости, без прежней заботы, присущей ему. Враг есть враг — враг должен умереть!
— Всех убить! — отдает команду Добрыня, отравляясь жизнями, чужими, израненными, что ещё неделей назад казалось чуждым, варварским и враждебным. Свою утраченную молодость, а с ней и силу он мог вернуть только лишь одним путём. Кровь лилась рекой, никто, включая вооружённых пистолями республиканок, не мог противостоять старому воину. Их оружие требовало поджигания фитиля. Но Добрыня… Вскинув пистоль и используя собственные наработки, моментально, при помощи ударного кремневого бойка, активировал пистоль, мог тут же выстрелить из своего трофейного, переделанного оружия. Он был тем, за кем шли кошки, и от кого с ужасом пытался убежать враг. Пытался, но так и не смог. Из двух отрядов, которые на водопое встретил Добрыня, ни одна жертва не смогла вырваться обратно к лагерю. Бойня, плен, жестокие допросы с пристрастием, в которых старый майор сам принимал участие. Его знания, умения быть не только добрым наставником и другом, но и тем, кем ему некогда приходилось работать, принесли свои плоды. Лично оттащив очередной труп, Добрыня с холма глядел на продолжающий укрепляться лагерь на побережье Омахо. Враг по-прежнему хранил свои винтовки и порох под козырьками и навесами, в добавок усложняли всё трёхметровые стены и несколько новых пушек, что также были прикрыты навесами от дождя. Лобовая атака грозила смертью по меньшей мере паре сотен жизней. «Жизней тех, что никак не помогут мне в возвращении своего здоровья», — думал Добрыня. Внезапно взгляд его, что благодаря убийствам излечился от слепоты, открыл вид на одинокий, малый парусник с командой из четырёх человек. Испытав чувство, будто омолодился минимум на пять лет, майор взглядом проводит судно и спрашивает у кошек:
— Что они везут?
Приглядывавшая за дедом Ахерон говорит:
— Поручение или послание, вижу некий белый свиток в руках самой разодетой.
«Понятно, значит, дальше действовать враг попытается от своего первого лагеря», — Добрыня поворачивается назад, глядит туда, где повсюду трупы, где люди, ещё пока живые, постанывая, просят милости. Раньше он их тут же бы отправил в тыл, на очередной бесполезный допрос или на обменный фонд, но сейчас в этом нет никакого смысла. Ведь каждую их жизнь он мог использовать с куда большей для себя пользой. «Боже, о чём я думаю?» — встрепенувшись, Батя вновь всматривается в море, в одинокий парусник, говорит:
— Они попытаются надавить на поверженное племя. Физически или через посланников. Нужно этого не допустить.
— И как? — спрашивает появившаяся за спиной Гончья.
— А ты у подруги своей спроси, — намекая на Рабнир, — говорит дед. — Сейчас ты отправляешься под горы, неси послание от кошек, а мы с Рабнир недопустим самого главного.
— Чего? — спросила без промедления Гончья.
— Появления врага в кругу друзей. — Без колебаний ответил Добрыня.