"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Но… — Метелька помрачнел. — Это же…

— Это опасно. Для тех, кто участвует. Потому что ты ж сперва не будешь знать, сколько надо силы и какой, чтоб дар пробудить. Значит, придётся наугад. И многие заболеют. Кто-то вовсе погибнет. Кто-то… ну, может, тварью и не станет, но и человеком не будет. А с одного раза никогда не бывает достаточно информации. Стало быть, эксперимент придётся повторить. Быть может, накормив людей какими-нибудь травками там, отварами. Или амулетами обвесив. Или ещё чего выдумав…

— Чтоб… вот на хрена ты мне это рассказываешь?

Сам не знаю. Может, для того, чтобы уберечь от гениальных идей, которые кажутся такими привлекательными. А может, чтобы тут не повторилось того дерьма, которое было в моём родном мире. Пусть я далёк от истории, но про концлагеря и эксперименты наслышан.

— Чтоб знал, — сказал я сухо. — А то ведь… дело такое.

Дрянное.

— Идеи заразные, — пол холодит ноги, а вот стена у кровати всё ещё тёплая. — Но тем и страшны. Сперва тебе обещают светлое будущее и чудо. Только надо вот угробить для него пару-тройку человек. Потом десяток-другой, за ради идеи и всеобщего блага. А там уж становится не важно. Одним больше, одним меньше… завоюем те миры и будем жить там красиво. И на хрен богов…

В голове моей щёлкнуло, и я ясно понял, что именно мне не нравилось в этих идеях. Точнее, что не нравилось больше остального.

— Богов, — повторил я уже вслух. — Тот, кто затеял это всё, он в богов не верит…

— А ты веришь?

— Не в этом дело.

У меня с верой тоже сложно, пусть даже случалось лично беседовать с ними, с иными, но веры почему-то не прибавилось. Знания — это да, понимание тоже имеется, но вера, выходит, немного иное. Она не про личное.

— Дело в том, что они тоже перестают… понимаешь, человек не может пойти войной на Бога. Это… невозможно.

Противно сути?

Или тут уже о страхе? Не важно.

— То есть, не один человек, потому что порой люди и не такое вытворяли, но вот в целом. Массово. Все те, кто ныне молится, ходит в церковь и верой своей даёт силу иконам с крестами. Все эти люди не станут воевать ни с Господом, ни с ангелами его.

— Скажешь тоже, — произнёс Метелька не совсем уверенно. — Ты… это сейчас выдумываешь.

Сейчас.

Только не выдумываю, а скорее складываю одно с другим.

— А вот если речь идёт не о богах, а об иных сущностях, пусть даже более сильных, чем человек, то тут всё немного иначе. Тут уже можно и подумать, как эти сущности одолеть.

И использовать.

Во благо человечества.

Всё, что ни делается, естественно, происходит только во благо этого самого человечества. Даже когда оно само не просит.

И как изо всех городов всего Росийскаго царствия власти и всякий ерейский чин соборне, и бояре, и околничие, и чашники, и столники, и дворяне, и всякие служилые, и посадцкие и уездные всяких чинов люди, для государского обиранья, в царствующий град к Москве на совет сьехалися, и всещедрый, в Троицы славимый Бог наш, по умолению пречистые Своея Богоматери и великих Московских чюдотворцов, не хотя видети всего православнаго хрестьянства в конечной погибели, а православной истинной хрестьянской вере греческого закона от латынь и от люторских и богомерских вер во обруганье, по Своему человеколюбию, послал Свой святый Дух в серца всех православных хрестьян всего великого Росийскаго царствия, от мала и до велика, не токмо в мужественном возрасте, и до ссущих младенец, единомышленной невозвратной совет.

Утвержденная грамота об избрании Государя[116]

А жандармов в госпитале едва ли не больше, чем пациентов. Стоило из палаты выглянуть и нос к носу столкнулся с дремлющим парнем, который от скрипа двери дремать перестал, встрепенулся и потянулся к револьверу.

— Мне наверх надо, — сказал я ему. — К Михаилу Ивановичу. Вот.

И бумаженцию протянул.

Парень сощурился и успокоился как-то сразу. Зря. Морда-то у меня замотанная, да и в коридоре темень. Если так-то, мало ли кто под бинтами прятаться может? А он руку убрал, кивнул и махнул:

— Пошли тогда. Долго спишь. Их благородие ещё когда приходили.

— Так… контузия.

— Ага, слыхал. Ничего. Николай Степаныч своё дело знает, — это было произнесено с изрядным уважением. — Так подлатает, что прям как новенький будешь. У меня братец в тым годе…

Стоял парень, надо полагать, давно, вот и притомился и от безделья, и от одиночества.

— … так прямо золотые руки…

Золотые.

И киваю, соглашаясь. Большего не требуется.

Проводили меня к чёрной лестнице, а там уже передали мрачному казаку, который вот и фонарём в меня посветил, и какой-то штукой помахал над головою, а бумагу разве что на зуб не попробовал.

В общем, серьёзный человек.

На втором этаже ещё троица.

И у палаты Алексея Михайловича стоят, прям на вытяжку, взглядом вперившись в икону, которую напротив палаты и пристроили. Мой провожатый тоже перекрестился. А икона сияла. Свет был не злым, скорее уж окутывал её золотым облаком. И казалось, что того и гляди печально улыбнётся мне Богоматерь. И руку поднимет выше, благословляя…

— Ишь, благостно, — пробормотал кто-то.

— А чего в коридоре? — я решился на вопрос.

— Так… велели. Там, вон, иные… носют и носют, сюда, а потом оттудова. Его благородие велели… а на ночь вон, в коридор. Но то мы с уважением. Ты чего не крестишься?

Перекрещусь. Мне не сложно.

— Вы… — глянул на казака. — Если ладанка есть какая, или крест, или ещё что, положите на неё.

— Зачем?

— Силы в ней много. И меньше не станет, а вам, глядишь, не будет лишним.

И вот этих людей он надеется заставить пойти против веры?

Дело не в том, кто есть Светозарный или Мара. Боги. Сущности высшего порядка. Иные формы разума. Дело в том, во что человек верит.

А этот, экспериментатор, собирается их веры лишить.

Я затряс головой. Надо его найти. И чем скорее, тем