Александр Маркьянов - Сожженные мосты
Военное образование продолжалось и в школах, детям рассказывали о подвигах русской армии, вывозили в воинские части на экскурсии, разрешали стрелять в тирах. Часто и отцы давали своим сыновьям в руки семейное оружие, выезжали с ними в тир и на охоту. Это рождало в детях агрессивность, готовность отстаивать свои права и свою страну, в том числе с оружием в руках. В САСШ политика была немного другая — оружие обращалось свободнее, но детей к нему не подпускали — в итоге, став взрослыми дети слабо понимали что такое оружие, слабо понимали его смертоносную силу и применяли в том числе в своих разборках — отсюда расстрелы в школах и кафе. Это тоже была агрессивность — но с такой агрессивностью можно было работать, поскольку агрессивность не сопровождалась ответственностью. У русских же агрессивность была контролируемой, с этим могли сравниться только японцы, жестоко, с болью и кровью воспитывающие в учебных заведениях самураев, и частично — немцы, у которых молодежь проходит обязательную военную подготовку. Оно и понятно — за ними Африка, там спокойно не было никогда…
Русские были достаточно самостоятельны, и даже в каком-то смысле разобщены. Это был очень большой народ и у них, в отличие от многих других народов было не так уж и много единых героев и единой мифологии. Иногда доктор даже приходил к выводу, что русских как единого народа не существует, что это просто самоназвание разных этносов, живущих на одной территории. Однако, почему то же эти разные этносы, говоря о себе говорили: я русский — и это значило что народ был…
Доктор коснулся палкой плеча шофера.
— Давай, на базар, Джон. Заедем перед работой, пока там не такая толпа как обычно.
— Да, сэр… — привычно ответил водитель, он же телохранитель доктора. Бывший британский парашютист, он потерял здоровье во время четвертого сипайского восстания, особенно сильного, был уволен из рядов вооруженных сил и теперь зарабатывал на жизнь будучи телохранителем доктора в Кабуле. Заодно — он присматривал за ним и писал отчеты милому пожилому джентльмену, которого почему то иногда звали «Святой отец».
Аппараты типа Скат представляли собой не несколько отдельных боевых платформ — носителей — а единую ударную боевую систему, каждая часть которой выполняла свою функцию. Всего было шесть машин, они должны были действовать в едином строю — но перед целью — разбиться на две группы для поражения двух разных целей. Каждую из групп вел аппарат, в чьи задачи входило прокладывание и расчистка курса для двух других аппаратов. Для того, на него была установлена станция РЭБ и две ракеты ПРР. Он был единственным в группе, локатор которого был включен в активный режим: два других следовали в кильватере за первым, не включая свои локаторы и не передавая никаких сигналов. Управляющие сигналы они получали от головной машины по закрытому каналу связи.
Эти четыре аппарата — по два в каждой группе — были ударными и несли в своих бомбовых отсеках по две осколочно-фугасные бомбы типа ФАБ-500 и две объемно-детонирующие типа ОДАБ-500. Этого было более чем достаточно для уничтожения целей, даже слишком — но послание Государства Российского должно было быть прямым и недвусмысленным. Тот, кто торгует рабами и наркотиками, и даже те кто живут рядом с местом где торгуют рабами и наркотиками — подвергает свою жизнь смертельной опасности. Эти бомбы, ждущие своего часа в отсеках стремительно несущихся к цели аппаратов — и были таким вот посланием.
Все беспилотные бомбардировщики взлетели с аэродрома Мары на самой границе — они были переброшены к самой границе тайно, чтобы возможно было долететь до Кабула и вернуться обратно без дополнительного запаса топлива. Тем не менее — баки подвесили — чтобы испытать аппараты при полной загрузке.
На базаре та его часть, где продавали рабов, была отделена от улицы и от других торговых рядов сплошным трехметровым забором с колючей проволокой поверху, и двойными дверями — как в тюрьме они никогда не открывались одновременно. Рядом — небольшая (в привычном к верховому транспорту Кабуле никогда не хватало стоянок) стоянка для машин богатых клиентов — а других на базаре и не было, чтобы купить раба надо быть богатым человеком, охраняемая свирепыми пехлеванами. Пехлеваны выглядели комично — голый торс, чалма, широкие штаны, пояс, на котором одновременно висели старинная кривая сабля, полицейская резиновая дубинка и современный североамериканский электрошокер Taser. Выглядели они так, как будто вышли прямиком из подпольно снимаемых здесь же, в Кабуле, в пыточных тюрьмах видеокассет для садистов, которые в свободное от работы время обожал смотреть добрый доктор.
Промокнув руки ароматизированной салфеткой — доктор делал это постоянно, ощущение грязи на руках было для него омерзительным — он вышел из машины. Джон моментально оказался рядом, раскрыв над доктором зонтик от солнца. Доктор посмотрел на него — как будто впервые видел — потом на пехлеванов, и направился ковыляющей походкой к старым, недавно покрашенным воротам. Дурные предчувствия не покидали его.
Рынок еще не работал — но хозяева его уже были на месте. Договаривались о том, какую цену держать на товар, продавали и обменивали товар еще до начала торгов, по «своим» ценам, смотрели, как расставлены клетки и как выглядит товар. Вопреки общераспространенному мнению, рабов хорошо кормили, не избивали, только если они не дадут к этому повода, а наказывали не плетьми, а подсоединяли к стальным прутьям клетки провода с током — и больно, и почти не остается следов. День обещал быть жарким — поэтому хозяева проверяли, дали ли в достаточном количестве рабам воду, и прикрыли ли клетки от солнца. Если раб потеряет сознание от солнечного удара или умрет — будет один убыток.
Рабы делились на три категории. Первая — она составляла две трети от общего количества — должники, которые вовремя не расплатились с баями. Теперь продавали либо их либо их детей, чтобы погасить долг феодала. В основном это были нищие крестьяне-феллахи не пуштунских родов — ни один пуштунский род не допустит продажи сородича, это несмываемый позор. Невысокие, сгорбленные от тяжелой работы, с тусклыми глазами и угрюмой покорностью на лицах, им было все равно, что жить, что умирать, и своей судьбы они так же ждали с покорностью, не пытаясь даже сопротивляться.
Вторая категория — это дети из нищих семей, которых продавали родители, чтобы расплатиться с долгами. В Афганистане детей рождалось много — сколько Аллах пошлет — а прокормить их было невозможно, потому что земля Афганистана большей своей частью была бедна и не давала достаточного урожая. Все это усугублялось еще и варварской ее эксплуатацией со стороны феллахов — они ничего не знали о современных методах земледелия, никогда не видели тракторов и обрабатывали землю так, как это делали их предки тысячи лет назад. Кроме того — самой популярной сельскохозяйственной культурой в голодающей стране было не зерно, не картофель, не просо — а опиумный мак. Которым, как известно, сыт не будешь. В возделывании опиумного мака все зависело от баев. Которые думали о будущем — те платили работающим на их земле феллахам достаточно, чтобы они могли кормить свои семьи в течение года, пусть и скудно, но кормить. А некоторые — сгоняли крестьян-феллахов со своей земли и покупали вот таких вот рабов, часто совсем пацанов, заставляя их работать, где за миску похлебки, а где и за укол плохо очищенного героина. Согнанные со своих земель, никому не нужные в городе, нищие крестьяне были вынуждены продавать своих детей одного за другим, чтобы спасти от голодной смерти тех, кто еще у них оставался.