Александр Маркьянов - Сожженные мосты
Лэнд-Ровер выехал на небольшую площадку перед забором, его сильно тряхнуло на неровности, капитан сильно ударился грудью о дугу безопасности, опоясывающую машину сверху.
— Ты как едешь, сын ишака! — капитан сунул кулаком в затылок этому тупому глупому ишаку Султану, который только месяц как сел за руль.
Султан безжизненно повалился на руль, машину снова тряхнуло, она теряла скорость, направляясь к забору рынка…
— Султан, ты…
Машину снова подбросило — что-то попало под колесо, капитан Рахим снова обо что-то ударился. Так ударился, что потемнело в глазах. Он попытался крикнуть — отдать команду, но из горла вырвался только хрип. Потом он почувствовал, что ноги не держат его…
Ударившись на небольшой скорости бампером о забор рынка, патрульный Лэндровер остался безжизненно стоять на месте…
— По фронту чисто — доложил Бес.
— Вперед!
Машины была совсем рядом, на такое они не смели и рассчитывать. Машина моторизованного патруля! Все лучше, чем добираться до их машины пешком.
— Делать?
— Делай…
Бес достал из кармана небольшую коробочку, нажал кнопку — впереди что-то хлопнуло, больше это было похоже на хлопок кнута пастуха, взрыва почти не было видно — но целая секция забора начала падать наружу, открывая спецназовцам путь.
— Бегите за нами до машины. Ты старший — ткнул пальцем в грудь Вадима спасатель.
Рассусоливать было некогда. Первым добрался до машины Бес, отпихнул со своего места убитого пулеметчика, моментально освоился с техникой. Это был старый авиационный спаренный лентового питания Виккерс калибра.303 — принц Акмаль жалел деньги даже на это. Но пулемет есть пулемет а этот, изначально сделанный как авиационный, отличался очень высоким темпом стрельбы… Чтобы стрелять из пулемета — Бес расстегнул ремешок и снял каску с закрепленным на ней прицелом.
И в тот момент, когда на площадку выскочили заложники — с противоположной стороны, с улицы вынырнул еще один вездеход патруля.
Вадим, ничего не понимающий, но мгновенно сообразивший, что упершийся в них луч света ничего хорошего не обещает, бросился на землю, не забыв пинком сбить с ног жирняка. В следующую секунду с той стороны, откуда они бежали, по прожектору, по рычащему в паре десятков метров вездеходу ударила длинная, пулеметная очередь. Больше это было похоже на трещотку, знаете, такую детскую трещотку которую везешь — а она трещит. Вот только пули были самыми настоящими, свинцовая метель бушевала в метре с небольшим над их головами, и это было по-настоящему страшно, не так как в фильме, или компьютерной игре. Когда летят пули — они издают мерзкий, берущий за душу свист, его почему то слышно даже через грохот пулемета. И вот этот — то свист и был самым страшным — казалось, что каждая пуля летит в тебя.
Бес сориентировался мгновенно — понял, что пулеметчик противника не станет стрелять по своей машине, он не знает, что машина захвачена. Развернув Виккерс, он полоснул по машине противника длинной очередью, и по полетевшим искрам рикошетов понял, что попал. А не попасть было невозможно, сотня метров — для пулемета это не расстояние. В конце длинной очереди взорвался бак, машины здесь были бензиновыми — но не так, как показывают в синематографе — страшный взрыв, море огня. Просто глухо грохнуло — и занялось пламя.
Кто-то подбежал к машине.
— Быстро сюда! Бегом!
Стрельба прекратилась так же неожиданно как началась — просто все стихло. В нескольких десятках метров от них занималась пламенем, разгораясь машина, призрачные отблески пламени танцевали в ночи, освещая всю сцену действия изменчивым, каким-то сумрачным светом. Как только закончилось — Вадим сразу поднял голову и осмотрелся. Слева от него кто-то лежал и стонал.
— Быстро сюда! Бегом!
Их спаситель подхватил за руку девчонку, потащил к машине. Сам Вадим вскочил, готовый бежать — и тут вспомнил о том, что он теперь отвечает не только за себя.
— Вставай!
Жирный странно дернулся и застонал еще громче.
— Ты что ранен?
— Нет…
— Вставай!
— Я боюсь…
И захныкал — только тут Вадим понял, что он не стонал, он хныкал как девчонка. Сам он помнил, как последний раз плакал в семь лет — после того, как отец выпорол его за вранье. Это были злые и досадливые, душащие слезы, притом как и подобает настоящему сибиряку он не ощутил ни раскаяния, ни осознания своей вины — просто он разозлился и на себя и на отца, такая уж сибирская натура, в Сибири никогда не было ни покорных ни послушных людей. Потом отец его еще не раз порол — но он больше никогда не плакал, а часто потом с вызовом, специально, делал тоже самое, за что его предыдущий раз выпороли. Единственное, чего Вадим боялся — так это исключения из скаутов, почему то ему казалось, что быть отвергнутым обществом, такими же как он пацанами — страшнее этого ничего нет. Но будучи скаутом, не раз попадая с пацанами в самые разные ситуации он ни разу не видел, чтобы кто-то из них ревел. Он помнил, как в прошлом году Гошка упал с обрыва, чудом остался жив, сломал руку, ногу, несколько ребер — но и когда его несли на плащ-палатке, он не позволил себе заплакать. А тут…
— Вставай, быстро!
— Быстро в машину!!!
Двигатель уже работал — и Вадиму вдруг показалось, что сейчас уедут без него.
— А ну, вставай, трус!
Чтобы придать весомости словам, он схватил труса за шиворот и рванул на себя, а ногой поддал по ребрам. Считалось бесчестным бить лежачего — но он просто не знал что еще делать.
— Ты чо?
— Вставай! Пошел!
Так, за шиворот полуведя, полутаща, Вадим потащил к машине того, за кого теперь он отвечал. Это был первый в его жизни опыт, когда он отвечал не только за себя и не только за такого же, как он скаута — но и за более слабого, за гражданского. Опыт — не сказать, что удачный, но все же лучше чем никакой.
Через несколько лет, Вадим, тогда уже лейтенант русской армии Островский вспомнит именно этот момент, почему то именно он придет ему в голову, прорвется через все преграды памяти, когда сама его жизнь будет висеть на волоске. Это будет многим позже, совсем в другой стране мира и при других обстоятельствах. Находясь в одном из последних поднявшихся с земли вертолетов над горящим городом, он будет вести огонь из бортового пулемета, стараясь увидеть и уничтожить врага, прежде чем враг уничтожит их. В десантном отсеке будет сильно пахнуть дымом и страхом, вертолет будет здорово трясти, а рядом будут другие солдаты, люди не его крови, не его веры и не его нации. Но он будет сражаться на их стороне, как сражался все предыдущие дни, и сражаться с такой-же самоотверженной яростью, с какой он сражался бы за Россию.