Лев Соколов - Своя радуга

– Куки, – с каким-то злым удовлетоврение протянул самокатчик справа.

Петр глянул на него, и мелькнувшей походя мыслью отметил, что самокатчик-то по-видимому отнюдь не новичок. И вот это словечко "куки", – так называли армию двуединой монархии только фронтовые русские офицеры и нахватавшиеся от них солдаты-фонтовики, по её самоназванию – Кайзерлихе унд Кунюглихе Арми, – Цезарьская и Королевская армия; – или сокращенно "КуК-арми"… И то как спокойно и сноровисто прижался самокатчик к своему карабину. Нет, не новичок… А перед унтером за свой карабин дурачка разыгрывал…

"Головной дозор, – снова подумал Петр. Но уже слышна и "многоножка" большого тела. Они идут с сильно сокращенной дистанцией между основной колонной и охранением, возможно упрощенным порядком. В лесу они боятся растягивать и дробить походный строй. Что в поле зашита, – в лесу смерть. Да, ни одному офицеру не улыбается повторить классическую ошибку Квинтилия Вара. Растянувший колонны в лесу теряет и легионы и голову…".

Слева, лежавший за раненным с дамским пистолетиком, солдат, отложил свою винтовку, лихорадочно прошкрябал по пуговицам воротника косоворотки, выцарапал из-под него образок, и застыл, горячо припав к нему губами.

Головной дозор двигался по дороге. Изменчивого голубовато-серого цвета мундиры, и кепи-"крышки". Австрияки, конечно. Сколько же их идет позади? Это батальонная колонна? Головная часть полка? Они подходили все ближе, а за ними в нескольких сотнях метров позади на повороте уже высовывала голову людская 'змея'.

Слева "солдтаский телеграф" принес приказ: подпустить головную группу поближе, целить в неё, ждать команды! Петр передал… Ах, как бы мы могли их раскатать! Суда бы станковый пулемет. Хоть один! Только один! Или в таком лесу даже лучше было б несколько датских ружей-пулеметов, которые были на вооружении конной гвардии. С ними можно было бы переносить огонь сноровистей… Как можно было бы прочесать в глубину этот вылезающий из-за поворота густой строй!.. Только дать ему выйти… Мечта пулеметчика.

– Ого-онь! – Раздался слева отчаянный голос Медлявского, и тут же в подтверждение сухо треснул выстрелом его наган. С секундной задержкой бухнул винтовочный залп. Петр аккуратно взяв превышение тоже нажал на спуск. Пальба всем миром вышла на удивление результативной. Офицер шедший впереди совершенно без запинки нырнул, не выставляя рук, вперед, лицом, в дорожную грязь, и вонзился в неё нелепо вывернув руку; круглое кепи с кокардой подскакивая укатилось от него вперед. Несколько солдат за ним упали как кегли. Один попытался сдернуть винтовку с плеча, но вдруг обессилел, уткнул её прикладом в землю, как опору, не сдюжил, прижался к ней щекой и сполз вниз. На ногах из всего дозора осталось всего четверо. Сняв с плечей винтовки они бросились к обочинам и нырнули за деревья. Вот один высунул голову из-за широкого дерева, – справа от Петра тут же хлестанул выстрел и австриец ухватившись за лицо опрокинулся на спину. Петр посмотрел направо. Самокатчик удовлетворенно передергивал затвор. Метко его карабин бил, правда не только по австрийцам, но и по Петровым ушам… На самой дороге среди лежавших вповалку тел кто-то мучительно застонал. Треснул ответный выстрел одного из уцелевших австрийцев.

– Пачечный огонь! Выбор целей по усмотрению! – Пришел слева крик Медлявского. – Беречь патроны!

На повороте дороги, голова австрийской колонны замерла, кто-то – очевидно офицер – поднял руку, повелительно крикнул, тотчас эхом ему завторили несколько приказных голосов, и колонна зашевелилась, распадаясь на отдельные частички растворяясь за обочинами в лесах. Грохнуло несколько наших выстрелов. Наступила минутная заминка, и в этой тишине слева от Петра, хлопнуло быстро несколько раз, с каким-то игрушечным петардным звуком. Петр глянул туда. – Раненный со своим жилеточником.

– Ты-то, курва, патроны побереги, ради Христа! – Рыкнул Петр. – Хоть поближе им дай подойти!

Снова хлопнул карабин справа, и там где прятались остатки австрийского дозора кто-то надрывно закричал. Тресканули нестройным хором несколько винтовок. Оставшийся от дозора – последний? – не сладил с нервами, и побежал назад к своим, впрочем, грамотно, не выскакивая на дорогу и петляя меж деревьями. Дал по ушам карабин справа, – бегущий австрияк ослабев в коленках, боком сделал несколько неверных шагов и осел в землю.

– А, калачи-крендели, струны-балалайка! – радостным голосом крикнул кто-то незнакомый слева. – Дали австриякам!

– Пустили юшку с носа!..

На дороги среди тел кто-то вяло зашевелился. Справа снова гавкнул карабин, шевеление прекратилось. Петр поглядел на самокатчика, тот оттянул затвор и сноровисто улаживал в гнездо новую обойму.

– Убитые есть? Раненные есть? – Дал голос Медлявский.

– Нет!

– Все целы вашебродь!

– Славно поработали, братцы! – Воодушевился голосом Медлявский. – Ну теперь глядите в оба. Попробует австрияк лесом к нам подобраться.

– Ничо-о, пусть идет!

– Уважим францев-ёсифов, вашбродь!

– Паженим с пулей!

– Не ба-аалтать! – Паровозным ревуном обозначился слева Васильчиков.

– Зорче гляди братцы! – Звенел победной фанфарой Медлявский, – теперь уж австрияк нахрапом не попрет! По– воровски посунется! Зорче гляди!

Петр посмотрел на лежавшую справа от него гильзу, которую исправно выбросил американский чудо-кольт. Всего одна. За весь бой он пока сделал только один выстрел. Вчистую дозор списали. И у нас потерь нет. Хорошо начали дело. Нет – поправил он себя, – это была разминка. Дело начнется сейчас. Только сейчас… Дозор тем или иным образом свое дело сделал, – предупредил колонну, которая сейчас развернется из походного в боевой… Солдат с винтовкой слева, тот что перед началом перестрелки прикладывался к образку, сейчас вертел головой, с выражением удивленного облегчения. Первый бой? Да, скорее всего…