Сергей Гужвин - Иванов, Петров, Сидоров
Когда Иванов приехал первый раз смотреть усадьбу, конечно, прослезился, но шустрый стряпчий, приехавший с ним, заверил, что в Вязьме в наличии умельцы, которые сделают не только, как было, но ещё и краше. Так и произошло. Одна артель всё лето приводила в порядок господский дом. Плюс из Москвы прилетели отделочники и изукрасили поместье лепниной, согласно текущей моде. Иванов только вздыхал. Наглые купидоны и розочки из известняка были в моде.
Одновременно с этими, трудились ещё две артели. Самое первое, что заказал Николай, была водонапорная башня, поставленная на высоком берегу речки Михрютки. Кирпичный цилиндр, диаметром три метра, вздымался на семиметровую высоту, и был чуть выше господского дома. Потом со станции привезли рельсы и уложили поверх башни. Приехавшие жестянщики на верхотуре, из жести склепали бак объёмом… ну, большой бак. Диаметр – две с половиной сажени, высота – три четверти сажени. Кому не лень, считайте, ага… Дюжина жестянщиков-лудильщиков две недели киянками гремела и воняла канифолью. Вокруг бака пришлось построить защиту из толстых досок, потому, что в первые же дни, кто-то пальнул в него из ружья, и пришлось заделывать дыру. От этого бака к речке протянули трубу, на речке сколотили маленькую пристань-помост и поставили насос с паровым двигателем. Минипаровоз был совсем не "мини", здоровая дура, и Иванов вовсю сдерживался, чтобы не поставить дизель. Но… взял за правило, артефактами не сорить, и неукоснительно это выполнял.
Водонапорная башня успешно работала в летнее время. На зиму воду пришлось сливать. Однако все очень даже оценили барскую придумку. Но об этом позже.
Далее на скотном дворе отремонтировали конюшню, старый барин был изрядный лошадник, и конюшня была просторная и удобная. Построили два хлева для крупного скота, овчарню для овец, и свинарник. Вместо одного затянувшегося колодца, отрыли два новых, глубоких, под холмом, в низинке.
Поставили избу для скотника и обширный сарай для рабочего инвентаря. В последующем на рабочем дворе постоянно что-то достраивалось, переделывалось, жизнь кипела. По мере найма работников, строились им избы.
Как я уже сказал, старый амбар для хлеба Николай забраковал, его разобрали. Вернее, доразобрали, наполовину его еще раньше растащили. На расстоянии версты от рабочего двора был построен небольшой элеватор силосного типа, с помещениями для обработки зерна и четырьмя кирпичными круглыми силосами, диаметром три метра и высотой семь. Строила та же артель, что и водонапорную башню, много объяснять не пришлось. При необходимости, можно было пристроить ещё силосы, место имелось. Примыкала к элеватору мельница с паровым приводом. Зернохранилище огородили высоким частоколом и организовали хороший подъезд.
Как раз в тот момент, когда Иванов показывал рукой на большую избу с дымящейся трубой, из неё вышли человек пять мужиков, небольшого роста, худые, но все в камуфляже. Завидя всадников, скидывали пятнистые кепки, здоровались. Последний, вышедший из дома, растолкал впереди стоящих и подошёл, кланяясь.
— Это мои скотники, — объяснил Иванов и кивнул мужичку, — здравствуй, Осип. Ну, что?
— Все, слава Богу. Корм задали.
— Хорошо едят?
— Отлично.
— Ничего не телилось? Ничего не котилось?
— Ничего, только Ховра белобокая телилась.
— А! Благополучно?
— Слава Богу. Схолилась как следует. В маленький хлевок поставили.
— Телочку телила?
— Телочку – буренькая, белоспинная… Ничего телочка.
— Сегодня, что, дрова возить будете?
— Дрова. Позавтракали, запрягать будем.
— Ну, ступай.
— Придете телят поить?
— Не знаю, сейчас в Гордино поеду.
— Поить без вас?
— Пои, да смотри, больше кружки на теленка не давать.
— Знаю, знаю.
— Хоть они там разорись, а больше кружки не давать.
— Знаю. А Белянку нужно запустить – воля ваша.
— Рано еще.
— Самую малость дает.
— Ничего, пусть бабы подаивают.
— Доют, да плохо дает.
— Ничего. Я скажу, когда запустить.
— Воля ваша.
Осип ещё раз поклонился и пошел к коровникам. Работники потянулись за ним.
Петров потрясённо сказал: — Слушай, Кольша, ты же из сельского хозяйства раньше знал только то, что булки на деревьях растут! Ты где таких умных слов набрался, купец второго ранга?
— О-о! — грустно ответил Иванов, — нет повести печальнее на свете, чем сказ о фрилансёре в прошлом веке. Ладно, поехали в Гордино. Успеем здесь ещё полазить.
Они поворотили коней, и неторопливой кавалькадой тронулись обратно на главную дорогу.
— Барин! Николай Сергеевич! — на крыльцо большой избы выскочила женщина небольшого росточка, в белом халате, и с поварёшкой в руках, — неужто не зайдёте, кормилец вы наш! А у меня на завтрак щи с бараниной, не побрезгуйте, кормилец!
Иванов ответил с полуоборота, не останавливая коня: — Не могу, Авдотья, нарочный к сотскому ночью прискакал, некогда, не обессудь…
Петров посмотрел на женщину, на Иванова, потом опять на женщину, просительно сложившую руки на груди, и когда отъехали, недовольно сказал: — Слышь, кормилец, ты, что такой невежливый с женщиной?
Иванов передёрнул плечами и нехотя ответил: — Нельзя по-другому. Останусь здесь, обижу Агафью. Они потом сцепятся. Было уже. Все хотят меня накормить.
— Может, они тебя женить хотят? — подковырнул Петров.
— Нет, они замужние. Авдотья жена Осипа, старшего скотника, вы его видели, а Агафья жена Ивана, сотского.
К разговору подключился Сидоров: — А "сотский", это кто?
— Это внештатные помощники полиции. Следят за благочинием. Подчиняются полицейскому уряднику. Запоминайте. Выше идёт становой пристав, потом уездный исправник. Этот главный в уезде, совмещает административную и полицейскую власть. Подчиняется губернатору. Есть ещё уездный начальник. Но он по полномочиям ниже исправника. Он начальник только для крестьян. Хех! Вот для кого я кормилец, так вот для этих перцев. По соточке в месяц каждому отправляю, чтобы не лезли, олухи, в мои дела.
— Что-то я ещё хотел спросить, — Петров пощёлкал пальцами, — да Лёха перебил. А! Вспомнил! Вот называют тебя кормильцем, а все, кого мы встретили, тощие, какие-то. Что-то непонятно.
— Так ведь голодают. То есть голодали.
— Так сейчас в России голод?
— Нет, не голод. Голод, это когда от недостатка еды массово умирают. А сейчас года не голодные. Неурожайные, да, это бывает, вот как прошлый год. А от голода умирают редко. Чаще всего дети. В нашей губернии, и в урожайные годы, у редкого крестьянина хватает своего хлеба до нови, то есть до нового урожая. А прошлый год был неурожайным, рожь уродилась плохо, яровое совсем пропало, так что большею частью только семена вернули, корму – вследствие неурожая яровой соломы и плохого урожая трав – мало, а это самое трудное для крестьян, потому, что при недостатке хлеба самому в миру можно еще прокормиться, Христа ради, а лошадь в мир побираться не пошлешь. Плохо, в прошлом году было так плохо, что хуже быть не может. Самые первые христарадники пошли уже в октябре. А весной совсем мрак. И это не голод. Я не слышал, чтобы много было смертей.