Виктор Дубровский - Трое в подводной лодке, не считая собаки (СИ)

А экспроприировали церковных пожитков немало: образ Воскресения Христова, оклад серебряный, вызолочен, цена 5 рублёв; образ Пресвятой Богородицы Владимирской, оклад серебряный, вызолочен, цена 7 рублёв; образ Пресвятой Богородицы Одигитрии — оклад серебряный, вызолочен, подниз с жемчугом, цена 8 рублёв. Хлеба, ржи 2 четверти — цена 4 рубля, ячменя 7 четвертей — цена 10 рублёв 16 алтын 4 деньги, муки пшеничной осьмина — цена 1 рубль 16 алтын 4 деньги.

Отец Онуфрий ещё долго зачитывал перечень на сумму сто с лишним рублей.

— Пиджак, замшевый импортный — три, — пробормотал Сашка фразу из бесконечного Костиного репертуара, а вслух добавил, — похоже, дьячок вашу обитель крепко нагрел, а теперь хочет на воров всё списать. Ты бы провёл следствие, сдаётся мне, что всё это в ближайшем лесу спрятано.

— И то верно, — вздохнул брат келарь, — нет сил никаких. Воруют безбожно, всякий страх потеряли.

В конце концов, артель то, что надо приклеила, то, что надо — промазала и приколотила. Сальник плотно набили паклей, пропитанной дёгтем, и закрыли крышкой. Сашка с трепетом душевным приказал мельнику открыть заслонки и перекрестился. Вода хлынула на колесо, стронулся со стоном камень жерновов. Процесс пошёл. Засуетились возчики, амбалы потащили первые мешки с зерном на мельницу, а невесть откуда явившийся отец Онуфрий выговаривал Трифону, что перед пуском не провели молебен.

Измотанный нервным напряжением Александр ушёл на сеновал. Мерно шумела вода на плотине, поскрипывали валы, тяжело ворочались жернова. Сашка поначалу с тревогой прислушивался к этим звукам, как бы чего не треснуло, но равномерный шум его успокоил и он заснул.

На следующий день, с утра он заставил Отца Онуфрия подписать Акт выполненных работ, сдал ему же излишки расходных материалов, кроме воска. Душа его пела и плясала, невиданный успех окрылил его. Не иначе, как на радостях, он начал молоть что ни попадя, а именно, что жернова хорошо бы заменить на чугунные, неплохо бы поднять плотину до полутора сажен, сделать второе колесо, заменить главный вал и поставить раздатку. Если что-то сделано хорошо, хочется, чтобы оно стало ещё лучше. Вот Сашка и желал присосаться к дармовым мощностям. Однако брат келарь пока не был готов к таким смелым инновационным решениям. Шубин остыл, и начал сватать ему почти бесплатный пакет услуг по техобслуживанию, но и тут отец Онуфрий оказался твёрд в своих убеждениях. Но Саня не обижался. Что обижаться-то? Клиент ещё не дозрел до принятия ответственных решений. В конце концов они расстались на несколько дней. Брат келарь вместе с обозом артельщиков отбыл в монастырь, а Сашка рванул домой.

Две недели — как с куста, полмесяца. Время летело незаметно, вот уже и ночи стали холодные, да и леса начали подёргиваться желтизной, а кое-где и красными лихорадочными пятнами. Крестьяне тащили корзины ярко-алой рябины, добирали грибы и ягоды.

Сашка страдал от немытого тела, не просохших толком портянок. Мельник, вопреки указаниям брата келаря, Сашку не очень-то и привечал, а кормил, по Саниному мнению, из той же бадьи, в которой готовили для свиней. «В баню даже, гад, не пустил, — рычал Сашка, — выставлю допсчёт Онуфрию за такое безобразие, а в следующий раз и это обговаривать надо». Он как-то незаметно начал зарастать пегой бородой, волосы отросли и, вкупе с лысиной, превратились во что-то совсем непотребное. Как ещё вши не завелись, так вообще уму непостижимо. Он спешил в Романово, чтобы успеть к бане, которую, как оказалось, топили отнюдь не каждый день. Вышел, называется, на пару дней. Ни мыла не захватил, ни полотенца, ни запасных портянок. Теперь он начал понимать Костю, с его немыслимыми, как раньше казалось, заскоками. А у него самого в заплечном мешке лежало полкаравая хлеба и картонная папочка с верёвочными завязками, вместе с его записями.

Пятнадцать вёрст — это вполне достаточное расстояние, чтобы кое о чём подумать. Критически переосмыслить результаты своей деятельности. Всё, казалось, было прекрасно. Ремонт удался, Сашка даже гордился собой, как минимум тем, что отец Онуфрий должен ему два ткацких станка. Но что-то свербело. Потом, на пятой по счёту версте, до него дошло. Время. Полмесяца для двух, пусть не самых простых шестерён — это много. Это чудовищно много. Так он и до Рождества никакого станка не построит. А глядя на Трофима, думать, что тот согласится на снижение качества в пользу скорости — не стоит. Опять всплывает вопрос своей артели. Команды, если хотите, которая сможет понять разницу между массовым и штучным продуктом. И уяснить, где та грань упрощения изделий, за которой наступит потеря качества и репутации. Он тяжело вздыхал, не вполне ещё осознавая, что он уже идёт по Пути, встал на ту тропинку, с которой свернуть невозможно. По самым разным причинам.

Однако погода была прекрасная, самое начало бабьего лета, солнышко светило, птички чирикали, и Сашкино настроение качнулось в обратную сторону. От избытка чувств он запел песню «Плывут туманы белыя, с моей тоской не знаются…». Голосом и слухом его бог не обидел, приятный мощный тенор, отягощённый семью годами музыкальной, и не самой плохой, школы, разнёсся над дорогой.

К бане Саня успел. Но больше всего его удивило не это. У него чуть глаза на лоб не полезли, когда он увидел мирно беседующих Ярослава и старика Романова. Прям какая семейная идиллия! Старик обладал несносным характером, ни Славу, ни Сашу, ни в грош не ставил, и, казалось, терпел в своём доме только из милости. Несколько сгладила острые углы их причастность к огнестрельному оружию, но не до конца. А тут благолепие какое-то, дед в очередной раз в постели с простудой, а Славка за столом, строчит что-то там в тетрадь. И когда он наловчился гусиным пером писать?

— Изздрассти вам, — поздоровался Сашка, — хвораете, Ефим Григорьевич?

— Кхе-кхе, да вот… — ответил старик.

— О, Саня! Вернулся, совсем пропащий. Как дела, срочно рассказывай!

— Лукиановой пустыни мельницу отремонтировал. В зачёт двух станков ткацких. Устал, жрать хочу. Охота, как я понимаю, накрылась?

— Накрылась твоя охота, да я тебе скажу, немного ты потерял. Ефим Григорич, мы вас покинем ненадолго?

Старик лишь вяло махнул рукой. Сашка метнулся в баню, пока вода горячая ещё была, а потом уселись они за стол, делиться наболевшим. Пришла Анна, зарядила Глашку накрывать неурочный ужин. Сашка вкратце рассказал, как он профукал рубль, и о монастырском подряде.

А Славка, пока Александр трудился на благо компании, занимался сущей ерундой. То есть они со стариком наносили визиты к соседним помещикам.

— Нынче, — сказал он с постным лицом, — мнится мне, что зима будет снежная. Берёза не облетела, а осина уже голая. Несомненно, Дарья Матвеевна. Значить и озимые хороши будут. Сам-три, даст бог, возьмём в следующем году.