Сергей Мстиславский - Грач - птица весенняя

Он протянул обе руки дружеским, открытым, теплым движением.

— Вы все-таки в определенной мере ошиблись, — сказал Бауман, отвечая на пожатье пожатьем. — Я попал сюда совсем не для агитации среди ваших крестьян. И я не народник. Но в основном вы угадали верно: я действительно революционер, то есть, стало быть, социал-демократ, а не социалист-революционер. Мне удалось скрыться от ареста, и я пробираюсь сейчас в Ростов.

Вележов еще раз и еще крепче сжал руки Грача:

— Ну вот… вот это по-товарищески. Это настоящий разговор… Десять рублей?.. Двадцать, сорок возьмите — по гроб жизни обяжете. За честь почту вложить в дело народного освобождения… Матрена!

Дверь приоткрылась тотчас. Всунулось бабье любопытное лицо: похоже было, что баба подслушивала. Вележов выпустил руки Баумана и сделал широкий жест:

— Что есть в печи, все на стол мечи! Смотри не ударь лицом в грязь с обедом-то: надо дорогого гостя на славу угостить.

Баба не ответила, прикрыла опять дверь. Вележов под руку повел Баумана к креслу:

— Присаживайтесь, располагайтесь… Как у Грибоедова сказано: «Вот вам софа — раскиньтесь на покой»… — Он оглянулся на дверь и снизил голос заговорщицки: — Откровенность — так до конца. За вами есть погоня? На селе видели, как вы ко мне шли?

Бауман, смеясь, помотал головой:

— Можете быть совершенно спокойны. Если погоня и была, то она угналась совсем в обратную сторону. На следу у меня — никого. Крестьянин, что привез меня, не отсюда, а из другой деревни. Он даже не заехал в Хлебное, а сразу же свернул от околицы вправо. Меня никто не видал. Никто не знает, что я здесь.

Доктор кивнул облегченно и радостно:

— Не очень устали? А то, может быть, на постельку приляжете?

Бауман оглянулся на постель-она была не прибрана, огромное стеганое одеяло сползло на пол краем, на примятых, неопрятных подушках вдавлен был еще след грязной, жирноволосой головы. Он поспешил отказаться.

— Ну, так посидите. Мне на секунду отлучиться придется… в амбулаторию, перевязочку сделать. Спешно. Я. признаться, уже собирался, когда вы пожаловали. Одеваться стал.

Он щелкнул подтяжками и накинул пиджак.

— Вы уж извините… Больница рядом, я — мигом. А вы пока… кейфуйте. Или вот клеста моего подразните: очень он забавно сердится.

Он ткнул пальцем в клетку, и клест тотчас распустил крылья и раскрыл, готовясь к защите, клюв. Вележов фыркнул:

— Видали? Георгий-победоносец… Так я, значит, скрылся…

Дверь хлопнула. Вележов ушел, на ходу натягивая пальто. Бауман с наслаждением вытянулся на уютном, мягком старинном, александровских еще, наверно, времен, кресле.

И есть захотелось опять бешено. Доктор пообещал обед. И до чего славно было б поесть как следует! Уже давно, собственно, не приходилось толком обедать, все всухомятку.

Баба вошла, собрала со стола грязные тарелки. Вид у нее был благожелательный. Настолько, что Бауман не утерпел, спросил:

— Как обед у вас, скоро?

— И-и, батюшка! — протянула баба, гремя посудой. — Только что отфрыштыкали… Часа через три, раньше не поспеет. — И, заметив, очевидно, невольное голодное движение Грача, добавила радушно: — Может, закусите пока что с дороги-то? Я мигом соберу.

— Не откажусь.

Через несколько минут перед ним стояли уже маринованные грибочки на блюдце, какая-то-тоже в маринаде — рыбка, графинчик водки, фаршированный перец, крыло холодной жареной утки, ветчина, студень и аппетитно шипела на сковороде глазунья-яичница в пять круглых, действительно «глазастых» желтков. Грачу даже голову затуманило: только сейчас он почувствовал по-настоящему и всерьез, до чего голоден.

Он начал с яичницы, потом выпил водки, закусил грибами, выпил еще рюмку, аппетит разгорался все яростнее и жаднее, студень и ветчина не утолили его, хотя он съел все, что было положено на тарелку. Баба ушла, никто не мешал трапезе.

Вернувшийся Вележов застал его доканчивающим утиное крыло.

— Трапезуете?.. Вот умница Матрена! — восхищенно выкрикнул доктор, Догадалась. Я-то второпях не сообразил, что вам дожидаться обеда долго.

Бауман отозвался смеясь:

— Обедать я вообще уже не буду: на неделю вперед напитался.

Доктор махнул пухлой ладошкой:

— Господь с вами! До обеда три раза успеете проголодаться. Хорошо Матрена готовит, правда? Ведь вот, поди ж ты: простая деревенская баба, а в кулинарии — шеф.

— Очень вкусно, — подтвердил Бауман. — Но обедать я все-таки не смогу.

Вележов хмыкнул и отвел в сторону зрачки.

— Думаете уже в путь? — спросил он быстрым шепотом. — Что ж… Хотя и рад был бы посидеть-побеседовать, может быть даже ночку вместе провести, студенчество вспомнить… Ох, хорошее было время!.. Gaudea-mus igitur![5] Но в ваше положение вхожу. Задерживать не смею.

Бауман меньше всего думал в этот момент торопиться в дальнейший путь. В тепле растомило, нудно ныли натруженные ноги, поламывало щиколотку. Отчего бы не провести ночь? Опасности нет, опасности быть не может…

Но голос Вележова бубнил торопливо и глухо:

— Если вы сейчас на почтовую станцию, в ночь будете уже на железной дороге. Сейчас очень удобно: время такое-мужички все по домам, пройдете совершение незамеченно.

«Трусит симпатичный брюнет, обывательская душа! — досадливо подумал Бауман. — Хочет спровадить поскорее… Ну, черт с ним! Пойду».

Он встал нехотя. Он даже подчеркнул эту неохоту и движениями и лицом. Но Вележов не видел; он торопливо снял повешенную у печи баумановскую шубу. Опять развесил крылья и разинул клюв клест: очень близко к клетке стал с шубою доктор.

— Пожалуйте, я услужу. К почтовой станции такой маршрут: как спуститесь к шоссе, поверните мимо околицы, вдоль плетней, вправо — там дорожка натоптана, не собьетесь. Минуете плетни — и тотчас влево откроется конюшня, изба с вывеской… Очень-очень все-таки жаль, что обстоятельства вынуждают вас торопиться… Ну, счастливо!

Опять, в две руки, он сжал тепло и крепко руки Грача и прошептал:

— Кстати, случайно литературки при вас нет? Мы ж здесь, в деревне, форменно пропадаем, можно сказать, без живого слова.

Литература?.. Бауман вспомнил: в кармане шубы- в комок стиснувшееся «Освобождение». В самый раз. Бауман усмехнулся невольно:

— Случайно найдется. — Он достал журнал. — Только видите, в каком виде.

— Разгладим утюгом, знаете… Матрена — в лучшем виде… Она неграмотная, так что не опасно. Вот спасибо так спасибо! Ну, счастливо… Или в таких случаях, как охотника, полагается напутствовать: ни пуха, ни пера?..

Он подхватил под руку Баумана и повел к выходу. И уже на самом пороге, заметив недоуменный и хмурый его взгляд, остановился и хлопнул себя по лбу: