Лев Соколов - Своя радуга

– Что? Что делают?

– О! Еще одно прекрасное словечко, что я подцепил от своих солдат. – Фыркнул Петр. – Когда человек на войне теряет волю к борьбе, к сопротивлению, и только понуро ждет смерти, наши мужики говорят про такого – спекся. Не слышали такое выражение?

– Нет, в первый раз.

– Я сперва думал, что это некая аллегория, мол, человек попадая в горнило войны, и там печется, спекается, и тому подобное… А как расспросил солдат, оказалось проще. Спекается – это от слов "спешит каяться". Когда человек начинает считать себя мертвецом, еще до того, как в него на самом деле попадет пуля или осколок, вот и кается авансом перед Богом в земных грехах. Изумительно меткие обороты иногда вводит наш народ… В общем, подбивая, подпоручик. Современная война – это война моторов и идей. А наши верхи не озаботились ни обеспечить нас техникой, ни довести до народа свои идеи. Наши верхи уже протратили свою армию, как неумелый игрок за карточным столом. А теперь они пытается покрыть недостачу техники призвав под ружье как можно больше милитационного "пушечного мяса". Я сказал под ружье? Ха! Если учесть, что ружей у нас как раз недостача, то людей призывают под ружье, которого нет… Грустный каламбур, вы не находите?.. А главное уже понятно, чем это кончится. Во время русско-японской наши верхи тоже судорожно насовали мужиков в шинели. Я из потомственной военной семьи. Наш род из дворян рязанской Губернии, служит России уже Бог знает сколько поколений, хоть сейчас среди дворян это и немодно. Мой старший брат был на русско-японской, и он видел что творилось на сибирской магистрали. Там наскоро призванные необученные люди превратились в вооруженный бандитствующий сброд в самое короткое время. Они все окрестные к дороги поселения разграбили. Вкупе с нашими социальными нарывами все это вылилось в революцию 1905го. Но тогда у нашего самодержавия кроме распоясавшихся призывников в шинелях был противовес в виде кадровых войск и гвардии. А теперь гвардия вся полегла на галисийских полях… И что-то будет теперь, порутчик? Что-то будет? Во что это может вылится теперь? Вот в чем гвоздь вопроса. Я очень надеюсь, что нам удаться завершить эту войну в самые кратчайшие сроки. Иначе…

– Послушайте, штабс-капитан. – Потряс головой Медлявский. – Не слишком ли вы сгущаете краски?

– Вот вам последняя горькая пилюля, подпоручик. Когда в 1905ом солдат охватили революционные волнения, и их начали агитировать различные горлопаны из либеральных партий, то мы – офицеры – , в массе своей оказались абсолютно беспомощны. Вы же знаете наш прекрасный кодекс. Офицерам запрещено женится на проститутках, еврейках, дамах-эмансипэ, и – среди прочего, главное – нельзя разговаривать о политике. Насчет проституток я кодекс конечно поддерживаю. Дамы-эмансипэ пусть женятся друг на друге, – мне до них дела нет, они все равно обычно страшны как смертный грех. Но запрет офицерам разговаривать о политике обернулся нашей слабостью. Когда солдаты о политике шепчут, мы затыкаем им рты. Но когда солдаты заговорят о политике в полный голос, то мы – офицеры – сможем только невразумительно блеять в ответ, потому что ни черта не понимаем, о чем вообще идет речь. Но если я, как офицер, не имею права рассуждать о политике, то уж историю-то знаю прекрасно. И могу только процитировать классика: "Свободой Рим возрос, а рабством погублен". Сапиенти сат, как говаривали древние.

– Ну если все так, как вы говорите, что же по вашему нужно делать?

– Мне? Долечивать руку и отправляться на фронт. Вам – держать ноги в тепле, голову в холоде, и радоваться что ваш парк стоит в тылу. Посреди своего досуга, между делом, попытайтесь узнать поближе ваших солдат. Я имею в виду не те, извините, лубочные обращения которыми вы с ними сейчас поигрываете, "братцы", "ребятушки", и прочее. Попытайтесь их понять. Это не так сложно, они такие же люди. Тогда возможно, если снова повторится пятый год, когда солдаты чистили рожи всем у кого "ясные погоны", ваши солдаты вас не тронут, а то даже и сберегут…

– А вы значит своих солдат понимаете?

– Ну… Мои меня с поля боя вытащили…

– Еще каким советом облагодетельствуете?

– Нет. Хотя – да. Приобретите, или выменяйте себе нормальный револьвер, а лучше, самозарядный пистолет.

– А наган-то чем плох?

– Вы читали в детстве сказку про золушку?

– Что? Ну, конечно, читал. – Озадачился Медлявский. – А какое собственно?..

– А такое, что там, – помните? – ровно в двенадцать часов все лакеи превратились в мышей, а волшебная карета – в тыкву. Так вот наган, он как из сказки про золушку – ровно после семи выстрелов волшебно превращается в булыжник. Перезарядить его в бою вы просто не успеете. Я носил наган ровно до того, как одной далеко не прекрасной ночью к нашей позиции скрытно подобралась австрийская штурмовая команда. Вернее, почти подобралась. Часовой заметил их шагах в сорока, и они решили взять нас рывком… Когда закончились пальба, перекидушки гранат и танцы с дубинками… Когда все закончилось, я простите, постарался вернуть свои шаровары в прежний колер, и при первой же оказии заимел приличный пистолет. Вот смотрите, – Петр откинул полу шинели, явил продетую на портупею большую желтой кожи кобуру, и вскрыв клапан извлек на свет содержимое. – Кольт образца пятого года. Пуля весит почти в два раза больше чем у нагана. Калибр 11,25 миллиметра. Отъемный магазин обеспечивает наибыстрейшую перезарядку из возможных. Сейчас, еще появилась модель одиннадцатого года, вроде как более современная, но она с автоматическим предохранителем, и я им не очень доверяю. А тут – взвел курок, и семь патронов со всей возможной скоростью. Если военное министерство не спешит обеспечить тебя насущной современной техникой, нужно не скупиться сделать это за свой счет.

Петр начал умещать свой расхваленный "кольт" обратно в кобуру, но сделать этого не успел. Со стороны госпитального лагеря донесся шум, похожий на звук гигантского растревоженного улья, через мгновенье стало понятно что это встревоженный многоголосый шум голосов многих людей, над общим гамом которого иногда кратко взлетали и гасли более громкие крики. Как раз из-за множество голосов понять что кричат люди было нельзя, но общий тон явно донес до собеседников тревогу.

– Какого дьявола?.. – Пробормотал Петр встав с дерева. Вслед за ним поднялся и Медлявский. Солдаты прекратили переговариваться и вытянув шеи пытались разглядеть лагерь.