Михаил Королюк - Квинт Лициний

— Я весь прозрачный, как оконное стекло, и неприметный как льняное полотно…

— Ой… Привет, Тома! — оторопело смотрю на девушку, с которой нос к носу столкнулся в полутёмном тамбуре хлебного магазина. — Сто лет жить будешь.

— Здравствуй, — она свысока кивнула мне и направилась мимо.

— То-о-ом, — тяну я в спину, глядя на полупустую матерчатую сумку у неё в руке. — Ты домой или дальше по магазинам? Если идешь дальше, то пошли вместе, я тоже отсюда обход начал.

Она обернулась, на лице – сомнение.

— Вместе весело шагать по просторам, — бросаю с серьезным видом аргумент.

Тома фыркнула, потом, чуть подумав, согласно кивнула головой:

— Ладно… Я на улице постою.

Странно это все… Вроде я и не мальчик, но откуда такая радость? Почему понятное желание понести её сумку превращается в мучительные метания в поисках подходящих слов?

Надавил вилкой на черняшку – свежайший. Взял ещё тёплый, чуть маслянистый брусок, понюхал – и сладковатый ржаной запах вытеснил все мысли. Торопливо отломил уголок и захрустел чуть кисловатой корочкой обдирного. В сумку, туда же, горчичный батон. У кассы перечислил лежащее в сумке, расплатился и побежал к выходу.

Спустился по ступенькам из магазина и на последней стал.

— Господи, ну скорее бы вырасти. Так хочется взглянуть на тебя сверху вниз, — со вздохом сделал ещё один шаг, и вот я сантиметров на семь короче Томы. Тоска смертная. — Ну, какие у тебя планы по закупкам?

— Молочный ещё и овощной. Картошка и морковь, — Тома с некоторым сомнением взглянула на меня.

— Угум-с… — я задумался над выстраиванием оптимального с точки зрения моих интересов маршрута.

— Значит, мы сделаем так, — начал командным голосом. — Сейчас идем в молочный, потом ты заскакиваешь к себе и оставляешь купленное, потом заходим ко мне, я тоже оставляю, пьем чай и идем в овощной.

На «…пьем чай» мой голос предательски ломается, не выдержав внутреннего напряжения, и я дал позорного петуха.

— О боги! — закатил глаза к небу, Тома деликатно тыкнулась мордочкой в воротник пальто, пряча усмешку.

— Ужасный возраст, — поделился с Томой своими переживаниями. — Пошли. Держись за меня, скользко, — протянул ей руку.

Тома чуть нарастила дистанцию между нами. Понятно… Ладно, пойдем длинной дорогой:

— Что читаешь?

И мы пошли, повышая в споре голос и размахивая руками. Нет, я, конечно, понимаю, что девочки сентиментальны, но это ж уму непостижимо – сравнивать глыбу Хемингуэя и коммерческого писателя Ремарка. Да этот Мария осознанно использовал пафос и сентиментальность, разжевывал для читателя малейшие шероховатости и не видел разницы между фашизмом и коммунизмом. А её переход от Ремарка к Экзюпери – это вообще верх нелогичности!

Пересекли Фонтанку, и на верхней точке моста Тома попросила, вскочив на высоченный бордюр:

— Подожди чуть-чуть… Полюбуюсь, очень красивый вид отсюда.

Выцелила взглядом в створе проспекта золотую иглу Адмиралтейства и неподвижно замерла, приподнявшись на цыпочки, лишь чуть-чуть колышутся лепестки ноздрей, втягивая морозный ленинградский ветерок.

Смотрю на тонкий профиль, и память своевольно подбрасывает чуть более взрослые образы, и реальность начинает оплывать мягким воском под устремленным в будущее взглядом. Грежу, и мимо неторопливой каруселью проплывают виденья: музыка Доги и счастливые глаза напротив в кружении выпускного вальса; бокалы с шампанским на гранитном парапете, и стая разноцветных шаров рвется в светлую июньскую ночь; сочная зелень полей прижимается к ныряющей между холмами цепочке пирамидальных тополей, в просвете между деревьями машет мне рукой чуть дрожащая в воздухе тонкая девичья фигурка. Пряно-горьковатый аромат кружит голову, где-то сбоку чуть хрипловатый женский голос выводит «dance me to the children who are asking to be born», и я слегка киваю в такт мелодии.

— Ну что ты так на меня смотришь, — выдернул меня из нирваны нервный вопрос. — И не вздумай опять свои глупости говорить!

— Но думать-то глупости ты мне не можешь запретить, верно? — слегка заломив брови, глянул в зелень глаз напротив.

Она отвернулась, нахмурившись, но по лёгкому шевелению ушек догадываюсь, что уголки рта поехали вверх. Протягиваю руку и помогаю спуститься на обледеневший тротуар. В многозначительном молчании доходим до её парадной.

— Где твое окно? — спросил, запрокинув голову к фасаду.

— Вон, видишь на третьем этаже балкончик? Это мой. Серенады выть будешь? — деловито уточняет она.

— Угу, и будут у тебя теперь под окнами литься горестные звуки баркаролы заказной…

— Стих?

— Не обращай внимания, дурацкая привычка извлекать из себя цитаты.

— Дюх, — впилась она в меня клещом. — Расскажи, я такого не слышала…

— Спой, светик, не стыдись?

— Ну пожа-а-а-алуйста…

Заглядываю в подсвеченные солнцем глаза, вижу незамутненное ничем любопытство и капитулирую.

— Сейчас… Вспомнить надо, — и я шепчу про себя полузабытые строки. — Значит так, там будет слово «Веспер» – это название вечерней Венеры у римлян.

Приосанился и начал декламировать:

Устремив взор в себя, Тома некоторое время беззвучно шевелила губами, повторяя какие-то строки, потом вскинула на меня требовательный взгляд:

— Чьё это?

— Современного поэта, ты не знаешь…

Конечно, не знает, оно ещё не написано.

— Современного… странно… — опустив голову, задумчиво как бы рассуждая сама с собой. — А так на Пушкина похоже… Но, конечно, не он, иначе это стихотворение было бы в избранном, а его там нет…

В полном изумлении гляжу на нее. Нет, я знал, что у неё светлая голова, но чтоб настолько…

— Слушай, — у меня в голосе прорвалось уважительное удивление, — ты меня сейчас поразила. Честно. Тут ведь Пушкин действительно присутствует.

— Ты ж сказал, что современный? — обиженно восклицает она.

— Так и есть. Понимаешь, Пушкин тут присутствует как основа, — начинаю излагать взволновавшую меня историю. — Первые пять строчек – это чуть переделанный черновик, написанный им за месяц до гибели, так называемое неоконченное «венецианское» стихотворение Пушкина. В целом же виде стих недавно воспроизвел пушкинистам один старичок. При этом он утверждал, что запомнил его наизусть в юности со слов одного белого офицера. А этот офицер, в свою очередь, рассказывал, что в его семье хранился альбом, в котором эти строки были полностью записаны. А в годы гражданской войны альбом был утерян. Представляешь потрясение пушкинистов?! Нет текста – нет возможности доказать авторство. Но кто ещё может написать «танец лёгкого весла»? Кто ещё в шестнадцать строчек втиснет шекспировский сюжет? Кто у нас помнит, что такое баркарола? Это, между прочим, романтическая серенада венецианских лодочников – её часто распевали именно на заказ под определенным окном. И когда экстаз пушкинистов достиг максимума, дедок, между прочим – известный художник-иллюстратор детских книг, признался в мистификации, это он дописал стихотворение Пушкина. Шутка! Но какая!