Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский

— Сегодня про карточку эту в школе уже вся станица талдычит, — сказала Аленка. — Казачки почитай все сходили глянуть. Даже у кого дети не учатся, и тем интересно, что за диво такое. Про Змея Горыныча, которого богатырь Гриша метлой гонял да ведром в полон, взял, тоже бают.

Дашка не выдержала и захохотала.

— Мели, Емеля, твоя неделя, — махнул я рукой.

Аленка хмыкнула, стряхнула муку с рук, обтерла их рушником и вдруг охнула.

— Ой, прости, Гриша! Совсем я запамятовала. Тебе ведь еще пару седмиц назад почту привезли.

— Мне?

— Тебе. Я тогда на полку положила, а потом закрутилась и вот…

Она потупила взгляд и сразу полезла к полке с образами, достала оттуда увесистый сверток в серой оберточной бумаге, чуть помятой по краям.

— Никак книга? От кого интересно? — спросил я.

— Не знаю. Там было что-то написано, да я не разобрала, твоя же почта.

Я сел к столу, развязал бечевку и осторожно развернул бумагу. Внутри и правда оказалась книга. Небольшой томик, слегка потертый по уголкам. На обложке золотыми буквами было вытиснено: «М. Ю. Лермонтов».

И сразу потянуло едва заметным знакомым запахом. Такими тонкими духами пахло от Наташи в тот вечер, когда она сунула мне в ладонь записку и попросила не читать при отце.

Я замер. Думал ведь, что все уже куда-то улеглось, рассосалось. Летний Ставрополь, городской сад, белые астры, Наташины серые глаза. Столько с тех пор навалилось и перемололось, что романтическая дурь должна была как пробка из бутылки шампанского вылететь.

А вот и нет, не совсем, по крайней мере.

Сердце все равно забилось быстрее. Я раскрыл книгу и увидел на полях карандашные пометки. Почерк я узнал сразу, он был именно Наташин, аккуратный, слегка в наклон.

— Это книга, Гриша? — охнула Дашка.

— Она, Даша, она, — ответил я. — Стихи Лермонтова, тут и про Кавказ должно быть немало.

Аленка бросила взгляд на меня, потом на книгу и улыбнулась понимающе.

— Хорошая, стало быть, почта к тебе пришла.

— Выходит, что так, — пожал я плечами и улыбнулся, сам толком не понимая.

Книга ощущалась так, словно Наташа прислала кусочек своей размеренной жизни. Где можно сидеть у окна, читать Лермонтова и делать карандашные пометки на полях.

Только моя жизнь была совсем другой. О какой поэзии тут рассуждать, когда лошади не кормлены, да и по хозяйству дел полон рот.

Я аккуратно закрыл томик и глянул на темнеющее небо за окном. Воздух пока еще держался теплым, но желтая и красная листва повсюду уже подчеркивала глубокую осень. А там и зима не за горами.

Ночь вышла неспокойная. Книга с поэзией Михаила Юрьевича, что Наташа мне прислала, никак не шла из головы. Потом вспомнил про Остапа с Бажецук. Потом про Афанасьева, от которого давно не получал весточки. Не случилось ли с ним чего худого, не дай-то Бог.

К утру голова была тяжелая, будто и не спал.

Позавтракали кашей, которую нам сегодня Пелагея Колотова принесла. Кухарила она у мальчишек, и с Аленкой и сговорились, что сегодня на ней обязанность нас с дедом покормить.

Сейчас Пелагея Ильинична как раз возилась у печи. Я собирался обиходить лошадей. До зарядки оставалось примерно полчаса, а спать все одно не хотелось. Вышел во двор и услышал топот у ворот.

Через миг во двор влетел Пашка Осокин. Запыхался малец, пока несся, и теперь жадно хватал ртом воздух.

— Гриша! — выдохнул он и согнулся, уперевшись ладонями в колени. — Там… там беда!

— Что стряслось-то? — шагнул я к нему.

— Меня матушка отправила, а ее вроде как доктор. Она на нижний конец ходила, к Хромовым… Все ж помнят, как ты Федьку малого от хвори выходить помог. Вот и велела бежать к тебе. Сказала, что Прохоров поди должон знать, чего делать.

— Что у Хромовых-то стряслось?

— Так слегли они всем семейством, Гриша! И сам Федот Хромов, и баба его, и ребятня. Животы крутит, рвет, на горшок бегают без удержу, жар у них сильный… Лежкой лежат, аж серые все уже.

Пелагея Ильинична замерла, держа ведро в руках.

— Господи, спаси и сохрани… — прошептала она и перекрестилась.

— Может, грибов каких нажрались? — спросил я, надеясь еще, что паникуют напрасно.

— Да кабы только они! — мальчишка охнул и затараторил:

— У Руденко тоже, а еще у кузнеца нашего Соколова двое лежат. Малые совсем плохи. Потом у вдовы Сухаревой старуха ее подняться не может. Да еще у старого Карпа вся семья мается. Там и доктор наш Семен Петрович крутится. Мама спросила, надо ли кого на помощь, вот он и кликнул тебя хотя бы Хромовых глянуть, сам не успевает он ко всем.

Ох, погано все это пахнет! Лишь бы не эпидемия дизентерии или холеры, не дай Бог, а то что-то больно уж по симптомам похоже…

— Понял, скоро буду у Хромовых, — сказал я Пашке и поспешил в свою комнату.

Достал небольшой кожаный саквояж. Старенький, неприметный, хотя в станице и такой в диковинку. Зато с ним сейчас сподручнее. Положил два штофа спирта, небольшой котелок, выскобленный до блеска, чистые тряпки да кое-каких трав.

Уже у самой двери спохватился и выругался.

— Водка, — сказал я. — Пелагея Ильинична, у меня там на притолоке фляжка лежит. Будь добра, подай.

— Дак сейчас, видала, видала, — она унеслась опрометью и сразу вернулась, протянув мне фляжку в тканом чехле. — А водка-то тебе зачем?

Так. Спирт, тряпки, чистый котелок. Травы, может, и не понадобятся, и я по ним не особо мастак, признаться. Если там то, о чем думаю, такой набор может помочь.

— Надо. Потом расскажу, Пелагея Ильинична, — сказал я и сунул фляжку в саквояж. — Теперь слушайте меня внимательно.

Аленка как раз вышла из горницы. Следом показался дед Игнат, хмурый, с не раскуренной трубкой в руке. Видать, краем уха тоже услыхал.

— Чего там еще, Гриша, кхе-кхе? — спросил он.

— Пока не знаю, — ответил я. — Но похоже на скверную хворь. Может, вода, может, еда. Поэтому с этой минуты сырой воды не пить. Ни из ведра, ни из бочки, ни из трубы, что от ручья идет. Из колодца тем более, хоть такой