Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

— И галоши, — напомнил я.

— Галоши само собой. Но подошва — проще. Купил, прибил к любому сапогу — и ходи. Это еще одна ниточка, Андрей. Мы привяжем город к себе. Сначала свет, теперь вот… сухие ноги.

Я подошел к окну. За стеклом гудела налаженная, размеренная жизнь моего маленького государства. Дымили трубы, стучали молотки и в окнах горели огни керосиновых ламп.

— Подождем, Аня. Галоши — приоритет. Это товар штучный, дорогой. А подошвы… это пока так, для поддержки штанов. Сначала себя обеспечим, потом соседей, а там и о городе подумаем. Масштабировать надо с умом, а то пупок развяжется.

Самым приятным во всей этой истории была экономика. Я смотрел на отчеты Митьки по расходу материалов и душа пела.

Мазут — наш собственный, дармовой, по сути. Сажа — со стенок труб. Глина — под ногами. Пенька — копейки. Сера — да, покупная, но расход ее на одну подошву был мизерным, как щепотка соли в суп.

На партию в двадцать пар уходило меньше ведра смеси. Раньше этот гудрон мы бы просто слили в яму или сожгли без толку, коптя небо. А теперь каждая капля этой черной жижи превращалась в полезную вещь. И не просто полезную, а необходимую.

Безотходное производство. Красивая и элегантная схема, замкнутая сама на себя.

Я взял в руки готовую подошву — еще теплую.

— Ну что, черномазая, — тихо сказал я ей. — Послужишь.

В дверь постучали. На пороге стоял Архип, в новых сапогах с толстой черной подметкой. Топал он теперь мягко, по-кошачьи.

— Андрей Петрович, там Митька спрашивает: форму для детских совсем маленькую делать? У Ваньки Косого дочке три годка, просил уважить.

— Делай, Архип. И для трехлеток делай, и для годовалых, если надо. Пусть с малолетства привыкают, что у Воронова ноги сухие.

Архип ухмыльнулся и исчез в темноте коридора. А я положил подошву обратно. Хороший день. Продуктивный. И ноги, кстати, действительно сухие.

* * *

С галошами дело оказалось сложнее, чем с подошвами.

Подошва — штука плоская. Вырезал блин, шлёпнул на сапог, прижал — готово. А галоша — это объем. Это геометрия. Тут нужно не просто наляпать резину, а повторить изгиб стопы, обнять пятку, не передавить подъем и сделать так, чтобы эта черная лодочка сидела на ноге, как влитая, а не болталась, как калоша в прямом смысле этого слова.

Мы пробовали лепить «на глазок», обмазывая старые сапоги. Получилась ерунда. Резина при запекании давала усадку, и готовое изделие потом приходилось натягивать на сапог с помощью лома. Или, наоборот, оно спадало при первом же шаге, хлюпая грязью.

— Не пойдёт, — отрезал я, вертя в руках очередной уродец. — Это не обувь, это кандалы. Нам нужна точность. Нам нужна колодка.

Я позвал Архипа, чтоб дал кого-то из подмастерье, кто с деревом на «ты».

— Дак тут каждый первый такой, Андрей Петрович, — ответил кузнец.

— Ну значит дай такого, кто лучше всех на «ты».

Архип улыбнулся.

— А че делать то надо?

— Нужно вырезать ноги. Деревянные. Точные копии сапог и туфель, только чуть больше, с учётом толщины резины.

Архип почесал затылок.

— Болванки, значит?

— Колодки. Шесть размеров. От детского, самого мелкого, до лапы твоей. Пусть берет липу, она мягкая, режется легко, и фактуру держит. И запомни: поверхность должна быть гладкая, как коленка у барышни. Никаких заусенцев, иначе резина приварится — не отдерёшь.

Кузнец ушёл к себе, и я слышал как зайдя в кузницу он уже кого-то озадачивал новой работой.

Через два дня, когда он вернулся, у него в руках был мешок с деревянными «ногами». Он высыпал их на верстак — шесть пар аккуратных и гладких, желтовато-белых колодок.

— Принимай, Андрей Петрович. Липа сушёная, полированная воском.

Я взял среднюю колодку — примерно своего размера.

— Молодец, Архип. Хорошие у тебя подмастерья. Теперь главное — не испортить.

Технологию пришлось менять на ходу. Просто обмазать колодку массой было нельзя — получился бы тяжёлый и грубый валенок. Галоша должна быть лёгкой. Изящной, чёрт подери.

— Слоёный пирог, — решил я. — Делаем два слоя.

Первый слой — внутренний. Я приказал замешать мазут с глиной погуще, добавив больше мела для мягкости. Это будет подкладка, чтобы ногу не терло. Мы раскатывали эту массу в тонкие листы, как тесто на лапшу, и аккуратно оборачивали колодку, заглаживая швы горячим ножом.

Второй слой — броня. Сюда шла самая «злая» смесь: мазут, много сажи для крепости и, конечно, сера. Этот слой должен был держать удар об камни и не стираться об асфальт (которого, правда, ещё нет, но не исключено, что будет).

Первая попытка с новым составом вышла комом. В прямом смысле.

Мы налепили слои, сунули в печь. Когда достали, я чуть не заплакал. Резина потекла, верхний край поплыл волной, носок скособочился. Галоша выглядела так, будто её уже пожевала корова и выплюнула за ненадобностью.

— Уродство, — констатировал Архип.

— Зато герметичное уродство, — возразил я, надевая этот кошмар на свой сапог.

Оно налезло с трудом. Выглядело жутко — кривое, чёрное, с наплывами. Но я вышел во двор, встал в лужу у коновязи и простоял там пять минут.

Сухо.

— Ладно, — сказал я, стряхивая грязь. — С лица воду не пить, а с ног — тем более. Главное — функцию выполняет. Работаем дальше. Руку набьем.

И мы набивали. Вторая пара вышла ровнее. На третьей мы догадались сделать бортик повыше. К пятой паре Митька с Прошкой уже работали как заправские обувщики: раскатывали лист, кроили по лекалу, оборачивали колодку одним плавным движением, срезали лишнее и заглаживали стык.

Через несколько дней у нас на полке стоял рядок из пяти пар. Чёрные, матовые, с аккуратным рифлением на подошве. Пусть и не фабричное производство, но они уже не выглядели кустарщиной.

Пришло время полевых испытаний. Я собрал группу добровольцев. Точнее, назначил их.

Себе я взял самую первую, «почти удачную» пару. Ане досталась более изящная. Игнату — огромные чёрные чехлы на его кавалерийские ботфорты. Архипу — рабочие, широкие галоши, чтобы налезали и на сапоги и потом зимой на валенки. И Елизару — пару среднего размера, на его яловые сапоги.

Аня отнеслась к