"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Тварь.

Опасная.

Из самых глубин тьмы. А ещё… она может сказать, кто её из этих глубин вытянул. Кроме того, она способна говорить, значит, относительно разумна.

— Служба, — я предлагаю это не вслух. — Мне. До скончания дней.

Чьих — не уточняю.

И Мора смеется. А тварь отвечает согласием:

— Клянусь, — теперь её звучит очень ясно. Да и саму её я ощущаю, правда… как-то не выглядит она ни сильной, ни опасной. Скорее слабым эхом себя-прошлой.

Ничего.

Разберемся.

И последнее, что мы видим: вспышка… пламя всё-таки затапливает особняк, выжигая всё, что в нём. И там. Ниже.

Глубже.

Ну и рвануло, конечно, не по-детски. Эхо удара разнеслось по всем планам бытия. И меня всё-таки вырубило.

Радость какая.

«…за смертоубийства многие, совершённые с особой жестокостью, Ванька Люпин, Петров сын, известный так же, как Ванька Корноух, приговаривается к смерти».

«Годен. Передать Синоду для дальнейшего использования согласно Договору»

Резолюция под смертным приговором.

— Савка, Савка… не умирай, — Метелькин голос пробивался сквозь пульсирующую головную боль. Общение с богами даром не проходит. Кто бы предупредил, что ли…

Если ты пьёшь с богами…

Ладно. Я не пил. Я так, побеседовал, но ощущение, что на плечах не голова — тыква. Причём старая, гнилая и треснутая. Одно неловкое движение и развалится на куски. Причём, возможно, в буквальном смысле слова. Я застонал и…

Поднял руку.

— Савка, ты…

— Пить, — выдавил я. — Дай. Там. Вода. Есть.

Метелька то ли успел осмотреться, то ли в целом понял, где это «там» искать. Главное, что метнулся и вернулся с флягой, которую прижал к губам.

Вода была сладкой.

Вкусной.

Боль и та почти отступила, правда, ненадолго, потому что вернулся и поселилась между ушами. Одна за правым. Другая — за левым. И пульсируют попеременно, это чтоб я не подумал, что отдохнуть на паузе можно. Чтоб вас всех снова… свет и тьма с философским единством противоположностей.

— Сесть… нет, я п-полежу, — стоило чуть качнуть шеей и стало ясно, что садиться — это так себе идея. А вот лежать я вполне могу. — Г-гвори.

— А чего говорить? — Метелька сел рядом. И если скосить глаза, то его вполне видно. — Мы как сюда заползли, так сразу оно бахнуло и так, что стены затряслись. Я уж думал, что всё, кабздец. А ты только повернулся и тоже всё.

— Я — не всё.

Боль потихоньку отступала.

— Ну да… а так-то… лежишь, чисто покойником, только эту штуку в руках сжимаешь. Я вытянуть хотел, только тронул, а оно как шибанёт! Льдом!

Я скосил глаза. Потом поднял руки, убеждаясь, что зачарованный клинок никуда-то и не делся. Чёрный, уродливый, вон, даже будто сильнее погнулся влево. Зато горло режет только в путь.

А главное, что вокруг рукояти я чувствую то, другое, которое в видении было шаром, а теперь шар этот то ли от тепла, то ли от силы расплавился, обнял рукоять. Воск? Пластилин? Похоже на то. Я с трудом отлепил от ножа руку и ковырнул. Мягкий. Надо будет содрать и собрать куда отдельно. Не знаю, что за оно, но в хозяйстве пригодится.

Негоже такими подарками разбрасываться.

— Я и понял, что трогать это не надобно, магическая штука.

— Правильно, — кое-как повернулся на бок, уже привычно сунув клинок под штаны. — Дальше чего?

— А чего дальше? Ты хрипишь. В себя не приходишь. Они тоже вон покойниками… и это… ну страшно. Я хотел высунуться, а дверей нет. И стены одни.

Тёрн укрыл убежище.

Хорошо.

— А потом снова бахнуло. Прям земля вся сотряснулась. Да ладно земля, у меня вон кишки узлом завязались. Ну, думаю, теперь-то точно кабздец. Но ничего. Потрясло и успокоилось. И ты вон, уцелел.

Уцелел. Не своими силами, но уцелел. Я теперь видел в потолке тонкие нити тьмы, которые стремительно истаивали. Значит, защитила.

Губы растянулись в улыбке и теперь уже я сказал:

— Спасибо.

Надеюсь, услышала. А нет, то и повторю, с меня не переломится. Чую, что встретимся и не раз.

— А потом снова бахнуло так, что… и стало… ну так… прям наизнанку всё. А дед захрипел. И Тимоха. Танька глаза открыла и как закричит немым голосом…

Я попытался повернуться, но голову полоснуло болью.

— Не, уже замолкла. Она заорала и всё, снова в никакую. До сих пор лежит… и ты тоже кричал. И я, наверное… не знаю… я отошёл… ну, надолго или нет, того не знаю. Просто вот было, а потом бах и на полу лежу, мордою вниз.

Значит, светом всё-таки прошибло.

— Метелька, как они?

— Ну… — Метелька вздохнул. — Вроде… дышат… только…

Я заставил себя перевернуться на бок.

— Не думай, Сав! Я всех напоил. И уложил. Вон. Одеяльца подстелил. Я ж не дурак какой. Раз дышат, стало быть, очухаются. Когда-нибудь.

Хорошо бы.

— Помоги.

Он молча подставил плечо. Голова… держится. Что уже само по себе хорошо.

— На, — Метелька протянул тряпицу. — У тебя кровь вон идёт.

Льётся. Ручейками. Ничего. Польётся и перестанет. А я пока вот… пока… надо доползти. Тут и ползти-то нечего, но руки трясутся, и тело, что из желе сделано. Но я тянусь.

Таня.

И вправду лежит. Руки…

— Я подумал, что нехорошо, ну, чтоб голые, — бормочет Метелька, — и пока она так, то нашёл там амулетика…

Тимоха принёс?

— Сунул. Правда, он как-то от слабо совсем… не заросло ничего.

Это потому что ожоги глубокие. С такими серьёзный целитель работать должен. А может, и свет этот разрядил. Или тьма. Или оба разом.

— Я сверху мазью помазал. Целебною. Бинтов не было, но рубашки нашлись. Я одну порвал, намотал вот, как уж получилось. Но хорошо, что она спит. Ожоги — это больно.

Спит ли?

Лежит прямо, на спине. Метелька укрыл одеялом, руки наверх положивши. Платье снимать не стал, и теперь под кружевом манжет начинались повязки.

— Ну и замотал, чтоб никакая дрянь не села.

— Спасибо.

Лицо у Татьяны бледное неживое, только вот дышит она громко.

Тимоха?

С виду никаких повреждений нет, разве что пара царапин. И дыхание ровное. Но в себя не приходит. Я толкнул его раз, другой. По щекам похлопал.

— Я и водой полил. Чутка, — признался Метелька. —