Джим Батчер - Холодные дни

– Может быть, – сказал я. – Оно все… вроде как начиналось, когда я ушел. Не знаю, куда бы нас это завело. Я предпочитаю думать, что… – Я пожал плечами. – В общем, время было неудачным – по самому большущему счету. А у тебя?

– Ничего серьезного, – сказала она. – Если бы кто-то был со мной близок, то… тут же стал бы мишенью для врагов Мэб, то есть, для всех и каждого в Феерии. Убить возлюбленного смертной любимицы Мэб было бы оскорблением, весьма непрямым, а на такое очень трудно ответить. – Она глубоко вздохнула и посмотрела на свои руки. – Я видела, как ты говорил с ней на танцполе. Видела твое лицо. Кого она приказала тебе убить?

Я заколебался:

– Я… Уверен, что мне не следует этого говорить. Такая информация навлечет на тебя неприятности.

Я поднял взгляд вовремя, чтобы уловить вновь появившуюся в глазах Сариссы настороженность.

– А, – сказала она. – Тогда, полагаю, наш небольшой обмен откровенностями закончен.

Она закусила нижнюю губу и спросила с наигранным спокойствием:

– Это… меня?

Вопрос застал меня врасплох.

– Что?… Нет. Не тебя.

Несколько мгновений она не шевелилась.

– Понятно… – Она подняла глаза, одарила меня приятной и насквозь фальшивой улыбкой и проговорила:

– Что ж… Уже поздно. А тебе все еще требуется отдых – при любой возможности.

– Сарисса, погоди, – начал было я.

Она встала, выпрямив спину. Плечи ее были напряжены.

– Думаю, мне пора в свою кроватку. Гм… Если, конечно, ты не предпочитаешь…

Я тоже поднялся.

– Не думай, что я против этой идеи в принципе. Ты умница, ты мне нравишься, ты поразительно красива. Но нет. Не так.

Она снова прикусила губу и кивнула.

– Спасибо тебе за это. За понимание.

– Ясное дело, – сказал я. Затем подал ей руку и повел к выходу из своей берлоги.

(«Берлога» гораздо свободнее укладывалась в моей голове, чем «апартаменты».)

Уже в дверях она посмотрела на меня:

– Могу я задать вопрос?

– Разумеется.

– Ты собираешься подчиниться Мэб?

Мой мозг бессвязно затарахтел и забегал кругами при одной мысли о том, что просила меня сделать Мэб. Но я заставил его сесть, подышать в бумажный пакет[20], и уже потом задуматься на секунду.

– Может быть, да. А может, нет.

– Почему? – спросила она.

Я отшатнулся. Ощущение было таким, словно одно это маленькое слово врезало мне промеж глаз битой для мини-бейсбола. Сарисса попала точнехонько в то, что меня больше всего беспокоило в приказе Мэб.

Почему? Почему сейчас, а не полгода, или год, или сто лет назад? Почему сегодня, а не завтра? И, черт дери, почему именно я должен это сделать? Единственная причина, по которой Зиме и Лету требуются Рыцари, заключалась в том, что Королевам Фэйри запрещено собственноручно убивать любых смертных, для этого им и нужен киллер. Но Мэйв – отнюдь не смертная. Поэтому для Мэб Маленькая Мисс Сверкающая Промежность была вполне законной мишенью.

Тогда почему?

– Пока не знаю, – сказал я. – Но будь я проклят, если не выясню.

– Кот Ситх, – позвал я, как только Сарисса ушла.

Прямо за моей спиной раздался голос:

– Да, сэр Рыцарь?

Я дернулся, но не стал озираться, как напуганный тинейджер. Я повернулся весьма изысканно, в стиле Джеймса Бонда (смокинг обязывал!), пристально посмотрел на него и сказал:

– Адские колокола. Ты всегда приходишь вот так?

– Нет, – ответил малк. Он восседал на спинке дивана, который мы с Сариссой только что освободили. – Обычно я вообще не прихожу. Я просто появляюсь.

– Тебе известно о моем задании? – спросил я.

– Я знаю, что тебе был отдан приказ. Я здесь, чтобы способствовать его исполнению.

Я кивнул.

– Мне нужно вернуться в Чикаго. Сейчас же. И еще мне нужна машина.

Кот Ситх развернулся и мягко спрыгнул на пол коридора, ведущего в мою спальню. Он остановился возле двери бельевого шкафа и, хлестнув хвостом, посмотрел на меня:

– Очень хорошо.

Я нахмурился. Потом подошел к шкафу и открыл дверь.

Осенний воздух, влажный и душный в сравнении с воздухом Арктис Тора, хлынул в мою берлогу. Яркие огни сияли по ту сторону двери, и мне пришлось проморгаться как следует, чтобы понять, что ослепили меня обычные уличные фонари.

Я моргнул еще несколько раз. Ситх открыл Путь между волшебной страной и Чикаго.

Мир духов, или Небывальщина непредставимо огромен. Владения Сидхе – всего лишь его фрагмент, занимающий по большей части те сферы мира духов, что наиболее приближены к миру смертных. География мира духов ничуть не похожа на географию реального мира. Просто различные области мира духов соединяются с областями реального мира, имеющими схожую энергетику. Так что темные и жуткие места Небывальщины сцеплены с темными и жуткими местами мира смертных.

И мой хренов бельевой шкаф в Арктис-Торе оказался напрямую сцеплен с Чикаго, а конкретно – с Мичиган-авеню, готическим каменным зданием напротив Старой водонапорной башни. Стояла ночь. Время от времени по улице проезжали машины, но, похоже, никто не обращал внимания на портал, открытый в самое сердце Зимы. Арктис-Тор был изолирован и в Небывальщине, и без помощи извне добраться до него было весьма проблематично. Даже используя Пути, затратишь немало времени, а я рассчитывал на прогулку в реальный мир.

– Как? – тихо спросил я.

– Ее Величество, – ответил Ситх.

Я присвистнул. Создание прохода, ведущего из одного конкретного места в другое конкретное место требовало количества энергии столь огромного, что даже чародеям Белого Совета редко удавалось это сделать – я видел нечто подобное лишь раз в жизни, год назад, в Чичен-Ице.

– Она сделала это? Для меня?

– Конечно, – сказал Ситх. – По сути на данный момент это единственный путь к Феерии или из нее.

Я удивленно заморгал:

– Ты имеешь в виду Зиму?

– Феерию, – с ударением произнес Ситх. – Всю.

Я поперхнулся.

– Стоп! Ты хочешь сказать, что вся Феерия блокирована?

– Разумеется, – сказал Ситх. – До рассвета.

– Почему? – спросил я.

– Можно предположить, что это сделано, чтобы дать вам фору. – Ситх спокойно вышел сквозь дверной проем на тротуар. – Ваша машина, сэр Рыцарь.

Я шагнул через дверь, окунувшись прямо в чикагский воздух, и он ударил мне в лицо мириадами запахов, ощущений и звуков, которые были мне знакомы, как собственное дыхание. После холодной безжизненной тишины Арктис-Тора я ощутил себя на арене цирка в разгар представления. Слишком много звуков, запахов, чересчур много цвета и движения. Арктис-Тор пребывал в неподвижности, словно как самая глубокая ночь полярной зимы. Чикаго, что ж… Чикаго был самим собой.