"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Я пошёл вокруг дома. Внутря соваться побоялся. Дай, думаю, в окна гляну, авось, чего и увижу… а тут ты с этой хреновиной. Прям почти на голову бахнула. Я и обрадовался. Значит, кто-то живой да есть.

Есть.

Пока ещё есть.

— Хватай, — говорю Метельке, пытаясь поднять Тимохину тушу. Да уж, братец, заставил ты нас… и тут же обжигает страх: тварь.

А если эта тварь… если она способна выйти из дома?

Наука многое знает о тварях кромешных, в то же время будто стыдливо забывая, что есть и иные, каковые именуются горними или вышними. В том, что твари оные существуют, сомнений нет. Однако же всякая, даже малая попытка изучить их и влияние, оказываемое ими на мир, встречает резкий и однозначный отпор Церкви. Однако стоит ли так истово соблюдать запрет, наложенный в незапамятные времена, когда вера стояла над наукой? Возможно, именно наука, достигшая ныне небывалых высот, сумеет найти вопросы, которые вера в слепоте своей просто игнорировала?

Из выступления бывшего доктора естественных наук Сабревича, неосмотрительно прочитанного на международной научной конференции.

Тимоху мы выпихиваем в окно.

— Всё? — Метелька вытирает дрожащие руки о стену.

— Почти. Надо ещё вот этого.

— На кой?

— Тоже брат. По отцу. Как я узнал. Правда или нет, понятия не имею, но он не в теме. Собирались в расход пустить. Поэтому дава. Авось, пригодится.

Михаил Воротынцев — кстати интересно, если матушка его замуж выходила, то почему не сменила фамилию? — после Тимохи показался вполне себе подъемным. И в окно вывалился, что мешок с мукой.

— Полезли? — Метелька примерился к проёму.

— Погоди… надо тут… шкатулку видишь?

— Из которой свет шибает? — уточнил он, будто тут имелись иные подозрительные шкатулки. — Вижу.

— Её надо отдать Варфоломею.

— И он тут?

— Там. За дверью… он и ещё тварь одна, которая в прошлый раз всех убила. В общем, он надеется поквитаться, — я попытался унять дрожь в руках. — А там свет. Чувствую, если сунусь сам, будешь и меня тащить. Ты сможешь шкатулку закрыть?

— Ну… — Метелька поскрёб макушку. — Могу… вроде как… сейчас.

Он подошёл к столу, оглядел, взял перо на длинной тонкой ручке и ткнул ею в крышку. Та и захлопнулась. Вот просто, мать вашу, взяла и захлопнулась. Даже звук получился деревянный, стукающий.

И сразу стало можно дышать, если не нормально, то почти.

А я и не замечал, что дышал едва-едва. И жар этот. Только сейчас понимаешь, насколько он давил. Жар. Свет. Чтоб… я сделал вдох и закашлялся, а откашлявшись, выплюнул пару чёрных комков. Кровь? Если так, то спёкшаяся. Интересно, эта зараза потом не аукнется какой-нибудь лучевой болезнью?

Световой?

Переизбыток благости вообще лечится?

Ладно. Голову потерявши по ушам плакать поздно.

— Так… — мелькает искушение отправить со шкатулкой Метельку. Он эту хрень светозарную явно легче переносит. И идти недалеко. Всего-то за дверь, но…

— Так, — повторяю вслух. — Ты… лезь в окно. Оттяни наших, сколь можно… машины…

Подогнать бы, потому что волоком далеко не упрём.

— Не трогай пока. Если газ тяжёлый, мог в них и остаться. Попытайся привести в себя деда. И Тимоху. Таньку не трогай, у неё руки…

— Шрамы останутся, — Метелька, кажется, окончательно уверился, что всё идёт по плану. — Страсть до чего обгорели. Вот у нас…

— Потом. И не вздумай при ней такое ляпнуть. Вообще лучше, чтоб она в отключке побыла. Деда и Тимоху. На худой конец Воротынцева.

Дружить, может, и не получится, но в качестве тягловой силы сойдёт.

— Тащите туда, где тёрн. Я тебе показывал. Распорешь руку Тимохе или вон деду, и вас пропустит в убежище. Я скоро.

— Может, я тебя лучше подожду?

— Нет.

Скоро — это при идеальном раскладе. А когда оно было идеально?

— Давай. Времени мало. Если не хочешь, чтоб тварь тебя сожрала.

Не хочет. И в окно уходит, если не рыбкой, то почти. Я же подхватываю гардину, снова обматывая полотнищем руки. Эту благостно-радиоктивную хренотень вообще брать стрёмно, но вариантов особо нет. Или…

Дверь распахивается, пропуская Варфоломея. Надо же, поднялся. Отдышался. И ать-два вперёд, на подвиги.

— Где?

— Там, — я указываю на окно. — Живы. Вроде. Как оно потом? Скажется?

— Не знаю, — он вытирает рукавом лицо или скорее размазывает по нему кровь. Кровь льётся из носу, и из уха выползает чёрная дорожка. — Я долго отходил. У Аристарха сердце. Целители помогают, но… такое… с остальными…

Он идёт, держась за стену, наплевав, что пропиталась она светозарным ураном. И пространство от этой стены до стола, на котором так и лежат бумаги россыпью, перья вон и даже чернильница, это невеликое пространство в пару шагов для Варфоломея сейчас непреодолимо.

И я шагаю навстречу.

— Уходи, — Варфоломей и не думает рассыпаться в благодарностях.

— Уйду. Не думай. Это твоё дело, но… нам куда? Есть кто у Громовых, к кому мы можем обратиться? За помощью? Чтоб надёжный человек.

Спрашиваю, хотя ответ известен.

— Нет, — Варфоломей опирается на плечо, и я стискиваю зубы, чтобы не заорать. Тяжелый. Неудобный. Но два шага — выдержу.

Оба выдерживаем.

— Вам… уехать… спрятаться… не подавать признаков, что живы. Если Аристарха не станет, то…

— Тимофей?

— Свалят на него. Воротынцев… не простит… сына любит. Очень. А ты его…

— В жертву принёс.

— А говорил, что убил.

— Живым он не остался. И вообще, какая разница?

— Большая, — Варфоломей отпускает плечо и плюхается на стул. — Очень. Жертвы — это сила. Ты даёшь богам, они дают в ответ. Запретный путь. Но раньше, говорят, что были времена, когда охотники приносили жертвы. Много.

И почему меня это вот не удивляет совершенно?

— Их потому и боятся, что… жизнь заберут и душу. Силы прибавляется. Но и с ума сходят.

Как по мне, они тут и без всяких жертв давно свихнулись, причём все и сразу.

— Так что… никому… если Синод узнает, вырежут весь род.

А вот это подстава. Но каяться я точно не пойду, а вот иного тесного общения придётся избегать.

— По Громовым. Тимка удобен. На кого-то