Симонов Сергей - Цвет сверхдержавы - красный 4 Восхождение. часть 2

Атмосфера беседы была дружественной и откровенной. Эйзенхауэр и Хрущёв обсуждали вопросы взаимоотношений между СССР и США, обменялись мнениями по целому ряду международных проблем, договорились относительно общей линии своих дальнейших бесед после возвращения Первого секретаря ЦК из поездки по стране.

Обмениваясь мнениями, лидеры двух стран с первых минут почувствовали ту же атмосферу взаимной приязни и доверия, что впервые сложилась между ними в 1955 году в Женеве. Казалось, «дух Женевы» возродился сейчас в Овальном кабинете Белого Дома.

— Я понимаю, — сказал Никита Сергеевич, — что вы, как президент, не имеете возможности единолично определять государственную политику. Вас ведут интересы государства, а они складываются из интересов корпораций, влиятельных групп, деятельности разных лоббистов. Поэтому я не рассчитываю на какой-либо значительный успех. (Дальнейший разговор — АИ)

Эйзенхауэр степенно наклонил голову:

— Да, определённые ограничения и рамки существуют. Я не могу единолично принимать судьбоносные решения и разворачивать на 180 градусов всю машину государственной политики. Однако, в Женеве и на Санторини нам с вами удавалось договориться и достичь важных политических результатов. Один только договор по «Открытому небу» фактически снял большую часть напряжённости в Европе. Если бы мы с вами ещё договорились по германскому вопросу...

— По германскому вопросу должны договариваться не мы с вами, а Аденауэр с Ульбрихтом и Гротеволем, — ответил Хрущёв. — Советский Союз уважает суверенитет Германской Демократической Республики. Только сами восточные немцы могут решить вопрос об объединении немецких государств и об условиях этого объединения. В то же время вы знаете, что и Англия, и Франция не в восторге от перспективы соседства с объединённой Германией, и мы, как страна, пострадавшая от нацизма, в данном вопросе с ними вполне солидарны.

— Но вы же понимаете, господин Первый секретарь, что Аденауэр никогда не договорится с Ульбрихтом и Гротеволем, — довольно желчно произнёс Эйзенхауэр.

— Значит, так тому и быть, — пожал плечами Хрущёв. — Другие страны не имеют права влезать в диалог между западными и восточными немцами. Немецкий вопрос должен решаться немцами на немецкой земле.

— Пока что там не во что влезать, — проворчал Айк. — Любые попытки наших дипломатов наладить диалог между немцами упираются в упрямство Ульбрихта и Гротеволя.

— То же самое могу сказать и об Аденауэре, — развёл руками Никита Сергеевич. — Старый хрыч вообще не желает обсуждать германский вопрос с нашими дипломатами. Да чёрт с ними, с немцами. Мы вообще можем законсервировать положение в Германии лет на пятьдесят — сто, если они сами не договорятся. Подпишем мирный договор с ГДР, и всё. А можем и без подписания формального договора обойтись. Мы с восточными немцами и без него успешно сотрудничаем.

— Подписание советской стороной сепаратного мирного договора только осложнит ситуацию, — покачал головой Эйзенхауэр. — Соединённые Штаты не могут допустить такого развития событий.

— Хорошо, — согласился Хрущёв. — Допустим, мы обещаем не форсировать подписание сепаратного мирного договора с ГДР, чтобы оставить хотя бы какой-то шанс на будущее объединение Германии. Но мы должны получить что-то взамен. Народы социалистических стран уже давно выдвинули общую формулу отношений между социалистическим и капиталистическим миром. Она очень проста: «Каждый должен сделать шаг навстречу».

— И какого шага вы ждёте от нас? — спросил президент.

— Свои предложения я обнародую во время выступления в Организации Объединённых Наций, — ответил Никита Сергеевич. — Они касаются разоружения. У нас есть серьёзные, совершенно конкретные предложения, и мы вынесем их на обсуждение мировой общественности. Если Соединённые Штаты с ними согласятся, это и будет вполне убедительный шаг навстречу.

— Я с удовольствием ознакомлюсь с вашими предложениями, — ответил Эйзенхауэр. — Буду с нетерпением ждать вашего выступления в ООН.

— Ждать придётся недолго, — улыбнулся Хрущёв.

— Я должен поблагодарить вас, господин Первый секретарь, за предоставленную информацию об Йеллоустоунском вулкане, — сказал президент. — Ваше предупреждение было очень кстати. Вероятно, оно позволило избежать многих жертв. У меня есть к вам предложение. Я предлагаю расширить сотрудничество в области предсказания землетрясений и извержений, а также в области разработки сейсмостойких строительных конструкций.

— Почему нет? — с ходу согласился Хрущёв. — Такое сотрудничество может быть полезно и вам, и нам, и многим другим странам, страдающим от землетрясений. Можем ещё подключить Италию, Японию и Индонезию. У нас с ними уже есть некоторые проекты в этой области. Участие такой высокоразвитой страны, как Соединённые Штаты, без сомнения, поднимет это сотрудничество на новый уровень.

— Тогда будем считать, что принципиально мы с вами по этому вопросу договорились, — улыбнулся президент.

— Пожалуй, — согласился Никита Сергеевич. — Я ещё хотел бы обратить ваше внимание на один аспект, который выявился в ходе совместного моделирования нашими и вашими учёными возможных последствий извержения в Йеллоустоуне.

— Какой аспект?

— При взрыве в атмосферу будет выброшено большое количество пепла и пыли. Получатся плотные облака, которые надолго закроют Солнце. Температура на планете быстро понизится. Наступит долгая и холодная зима.

— Да, мне говорили об этом наши специалисты, — припомнил Эйзенхауэр.

— Но они не говорили вам о другом. Примерно такие же последствия будут в результате возможного обмена ядерными ударами между СССР и США. В воздух будет поднято много пыли, которая будет не только радиоактивной. Она приведёт к такому же охлаждению планеты, как и извержение Йеллоустоуна, — пояснил Хрущёв. — Наши специалисты назвали это явление «ядерная зима».

Президент надолго замолчал.

«Не поверил», — подумал Никита Сергеевич.

— Я дам указание специалистам пересчитать наши данные и проверить выводы ваших учёных, — произнёс Эйзенхауэр. — Мои генералы постоянно уверяют меня, что атомная бомба — точно такая же бомба, как и обычная, только помощнее. Если то, что вы говорите — правда, то ситуация серьёзнее, чем они пытаются представить.

— Положение — серьёзнее некуда, — ответил Хрущёв. — Одна — две бомбы не вызовут катастрофического эффекта, это доказано испытаниями. Но одной бомбой ведь дело не ограничится — при ядерном конфликте в ход пойдет все, что есть в наличии. То есть сотни и тысячи бомб, в десятки раз мощнее хиросимской. С подачи генералов наши страны загоняют сами себя в ядерный тупик, из которого нет выхода. Потому я и настаиваю в своих выступлениях на необходимости разоружения.