Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен
— Живой ли? — спросил Охрим.
Матвей соскочил с лошади, осторожно подошёл к телу и, став на одно колено, перевернул его. Лицо с восточными чертами, копна грязных, слегка вьющихся чёрных волос. Потрескавшиеся губы, прилипшие к левой щеке песчинки и пыль. Пощупав жилу на шее, Матвей уловил слабые толчки — еле заметные.
— Живой кажись. Ну-ка, дай бурдюк… — сказал он Охриму, и тот бросил ему небольшой кожаный бурдюк с водой.
Матвей приподнял голову подростка и тонкой струйкой накапал ему на губы воды. Сначала реакции не было, но буквально через несколько секунд губы открылись, и подросток с большим трудом глотнул. Потом ещё и ещё. После пятого глотка он поперхнулся и закашлялся. Матвей перевернул его на бок.
Я лежал на животе, уткнувшись лицом в землю. Очередная волна темноты накрыла меня, спасая от мучительной жажды и палящего солнца. Если я и приходил в себя, то лишь для того, чтобы после краткого осознания понять: ничего не изменилось.
Неожиданно сквозь плотную вату в ушах мне послышались голоса. Почувствовал, как меня переворачивают на спину, — и о чудо! Я ощутил на своих губах капли воды. Мысли исчезли. Осталась только вода — и она была реальна.
С огромным трудом разлепил губы. Первый глоток дался с треском и болью, будто горло разрывалось изнутри. Но я сделал его. Потом второй, третий… Тело парализовало от страха, что сейчас всё исчезнет, что волшебный сон растает, и я снова останусь один в этой раскалённой пустоте. Я торопился, глотал жадно, захлёбываясь, — и вода попала в дыхательное горло. Кашель буквально разорвал мне его. Боль схватила гортань, спазм скрутил всё тело, и я наконец пришёл в себя.
С трудом разлепил веки. Надо мной нависло бородатое лицо — карие глаза внимательно следили за каждым моим движением.
— Эй, ты кто, малец? — спросил бородач.
— Малец? — не сразу сообразил я.
— Ты слышишь меня? — с нажимом повторил он.
До меня медленно доходило: говорили на русском. Но не на том, к которому я привык, — на старорусском. Непривычное произношение, чужой выговор.
— Слышь, Матвей, по всему видать — не русский, не понимает тебя, — раздался второй голос. Надо мной склонился ещё один человек. — Челом не наш. И на крымчака не похож, и на татарина казанского не смахивает.
— Кто ты? — обратился второй ко мне на татарском.
Вопрос прозвучал на тюркском наречии, которое я понимал плохо, но всё же понимал. Решил пока промолчать и отрицательно покачал головой. Знание русского скрыл, дожидаясь дальнейших событий. Куда меня занесло — оставалось совершенно непонятно.
Матвей сел на лошадь и обернулся ко второму:
— Охрим, подай мальца.
Охрим, приподняв меня на руках, передал Матвею. Тут меня настигло очередное потрясение: я — мужик ростом сто восемьдесят сантиметров и весом восемьдесят три килограмма — оказался в тельце, которое Охрим без всякого труда поднял и передал Матвею. Тот усадил меня боком перед собой и тронул лошадь.
Потрясённый вновь открывшимися обстоятельствами своего нынешнего положения, я не стал мучить себя бесплодными размышлениями, а просто закрыл глаза и отключился.
Догнав караван, Матвей уложил мальца в одну из телег, наказал хмурой женщине приглядывать за найдёнышем и оставил кожаную флягу с водой. Затем подъехал к телеге боярина.
— Никак нашли кого? — поинтересовался Пронин.
— Нашли, — ответил Матвей. — Малец лет четырнадцати. Не русский и по-нашему не разумеет. Но и не татарин. Ликом на арамейца похож. Вроде целый, только обезводил совсем.
— Ну и на кой он нам? — спросил Пронин.
— Не по-человече как-то бросить, — тихо сказал Матвей. — Да и не так прост этот малец, — задумчиво добавил он.
— С чего ты так думаешь? — заинтересовался Пронин.
— Вишь ли, боярин, одёжа на нём не простая. Понятное дело, грязная да замызганная, но рубаха и штаны из шёлка. А много ли люда может иметь такую одёжу? — Матвей вопросительно посмотрел на Пронина.
— В шелка одет, говоришь? Ты вот что, Матвей, присмотри за этим найдёнышем. Мало ли чего.
— Присмотрю, боярин.
Матвей отъехал от телеги и направился к месту, где разместил спасённого. У телеги он застал Охрима и Сулиму — третьего из их компании.
— На кой он нам? — спросил Сулима у Матвея.
— Да не нам, а боярину на развод, — усмехнулся Охрим. — Глянь, какой жилистый. Подрастёт — будет девок дворовых осеменять. Задарма челядин боярину.
— Да не прост малец этот, — задумчиво протянул Сулима.
— А чего с ним не так? — поинтересовался Охрим.
— Ты глянь, во что одет малец, — указал глазами Сулима.
— Молодец, Сулима, сразу заприметил, — похвалил Матвей своего дружка.
Я очнулся от очередного толчка телеги. Скрип колёс и постоянные толчки уже не так сильно раздражали. Я уже дважды прикладывался к оставленной мне кожаной фляге, и живительная влага возвращала меня к жизни. Вода во фляге была тёплой и отвратительной на вкус, но мне казалась самой вкусной — лучшего и желать было нельзя. Солнце стало садиться, и жара начала спадать. Лёжа с закрытыми глазами, я чувствовал на себе взгляды говоривших всадников. В целом их речь была мне понятна. Пока я ехал лёжа в телеге, успел бегло осмотреть окружающее меня пространство.
Телега оказалась полным убожеством: около двух с половиной метров в длину и полутора в ширину, целиком сколоченная из дерева. Сидевшая в ней женщина была одета в какое-то рубище. Неопрятная и грязная, она выделялась окаменевшим, загорелым лицом.
Мои спасители, всадники, носили холщовые рубахи, свободные шаровары и сапоги из сыромятной кожи. Поверх рубах были накинуты халаты непонятного покроя, подпоясанные ремнями. На поясах висели сабли и кинжалы. У одного к луке седла был приторочен колчан со стрелами и короткий лук в чехле, у другого — что-то громоздкое, напоминающее фитильную пищаль. Головы венчали папахи.
Все они были загорелыми до черноты, и лишь белые полосы на теле, шее и кистях рук резко контрастировали с загоревшей кожей. Внешне они походили на казаков. Остальные всадники также были вооружены саблями и копьями, с притороченными луками и колчанами, но их одежда отличалась от казачьей. В такую жару находиться в полном снаряжении было невыносимо, поэтому они ограничились рубахами и легкими матерчатыми накидками, а головы прикрыли шапками. Сабли имелись у всех без исключения.
Обоз охраняло не больше пяти десятков воинов. К вечеру