Линия иной судьбы 3 - Дмитрий Соловей

В прессе в эти дни отдельным лейтмотивом шла тема: «Враг не дремлет». Газеты призывали к жёсткой дисциплине и «революционной бдительности», чтобы капиталистические страны не воспользовались временным замешательством в СССР. Естественно, ни о какой трагедии в столице во время траурных мероприятий не писалось. Это я был в курсе, что произошло в Москве. Официально этой страшной катастрофы не существовало. Родственникам погибших потом в московских моргах выдадут справки с вымышленными диагнозами — сердечная недостаточность, травмы на производстве и прочее.

Георгий Маленков стал Председателем Совета Министров СССР, главой правительства. Отчего-то именно он считался главным преемником Сталина.

Лаврентий Берия возглавил объединённое сверхмощное Министерство внутренних дел, куда влилось и МГБ (госбезопасность), став вторым человеком в стране.

Никита Хрущёв был освобождён от обязанностей главы Московского горкома, чтобы «сосредоточиться на работе в ЦК», став одним из руководителей партийного аппарата.

Читая газеты, я как никогда ранее чувствовал себя каким-то Нострадамусом. Никто ещё ничего не знает и не предполагает. Лишь я один в курсе того, как всё начнёт меняться.

Маленков сейчас считает себя хозяином страны, Берия уверен, что с его Лубянкой и МВД он всесилен… Они не знают, что всего через три месяца Берию арестуют и расстреляют, а невзрачный, улыбчивый Хрущёв, который пока держится на вторых ролях, в итоге обыграет их всех и начнёт свою «оттепель».

Конкретно на меня навалилась масса комсомольской работы в первую неделю после похорон Сталина. Пройдёт много лет, и мы посмеёмся над этими ситуациями. Они покажутся нам смешными. Примерно как видео из Северной Кореи, где народ массово скорбел по поводу смерти лидера коммунистической партии. Помню, как смотрел когда-то давно те записи и изумлялся, не веря, что это истинные эмоции людей.

Поверьте мне, всё зависит от того, как работает пропаганда.

Такого числа заявлений в ряды ВЛКСМ, как в эту неделю, мне никогда не доводилось видеть. И писали, простите меня за выражение, такую хрень! Не просто: «Прошу принять в ряды ВЛКСМ», а что-нибудь вроде: «Хочу заменить ушедшего Вождя на трудовом посту». Для меня это вылилось в шквал бумажной работы и бесконечные заседания комитета комсомола.

Только-только разобрались с этими желающими «посвятить себя делу Сталина», как активировались другие лица. Парторги и представители «органов» искали тех, кто скорбел «недостаточно искренне». Учащегося могли вызвать на ковёр за то, что он улыбнулся в коридоре в дни траура. Мне приходилось либо защищать ребят, списывая всё на «нервный срыв», либо участвовать в проработках. Сколько я потратил в эти дни нервных клеток, не могу передать словами!

Нам ещё твердили, что лучший ответ на смерть Сталина — это ударный труд. Появились какие-то «Сталинские» вахты. Учащихся заставляли брать повышенные обязательства: отработать лишние часы в лабораториях, сдать нормы ГТО и так далее. И всё это преподносилось с таким пафосом! Я реально очумел от фантазии людей. Предположу, что было не так-то просто найти область деятельности для учащихся, чтобы мы продемонстрировали тот самый «ответ на смерть Вождя», потому нам просто увеличили количество контрольных работ.

Я перестал высыпаться по той причине, что допоздна сидел дома с бумагами, утром вскакивал в шесть утра и мчался на занятия заранее, чтобы исключить опоздание, если меня подведёт трамвай. Такого закручивания гаек по поводу дисциплины раньше у нас не случалось. Пять минут опоздания могли стать поводом для исключения из техникума.

Мне пришлось влепить выговор по комсомольской линии Антонине Королёвой из третьей группы и из нашей — Вадиму Митко — за опоздание примерно на две-три минуты. Мы их обсуждали, корили и ставили на вид.

Ваське Татаринову я ещё в день объявления о смерти Сталина таких пистонов навставлял, что он у меня все дни ходил как шёлковый, и, слава богу, никак не отличился и не отсвечивал всё это время.

Толик и Мишка не объявлялись у нас с самых зимних каникул. Наверняка в их школе прессинг был ещё круче. Да что говорить, мама с бабушкой про мой день рождения напрочь забыли! Да я и сам только три дня спустя вспомнил, что мне вообще-то уже семнадцать стукнуло.

Впрочем, в те дни все вокруг были так оглушены происходящим, что замечали только самое очевидное. А вот то, что творилось на газетных полосах, кажется, разглядел я один. Вот прямо резко в один день, как раз через неделю после похорон Сталина, в газетах вроде «Правды» исчезли портреты Сталина и клятвы верности ему лично. На смену пришёл безликий термин «коллективное руководство» и цитаты Ленина.

Но самое интересное случилось в конце марта, когда Лаврентий Берия инициировал масштабную амнистию, по которой из лагерей и колоний начали освобождать более миллиона человек.

28 марта все центральные и кубанские газеты опубликовали Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии». Для простого советского человека это был когнитивный диссонанс. Текст начинался с дежурных слов о том, что «обороноспособность страны укрепилась», а «сознательность граждан выросла», поэтому держать столько людей за решёткой больше нет нужды. Люди читали это как чудо: «Власть повернулась к народу лицом!»

Подпись в газетах стояла Председателя Президиума Верховного Совета СССР К. Ворошилова. Берию тогда в народе воспринимали прежде всего как грозного руководителя МВД. То, что именно он был одним из главных организаторов амнистии, широкая публика, конечно, не знала.

Лёнька Радченко отыскал меня после занятий и с надеждой в голосе спросил, моё мнение по поводу того, когда и «политических» освободят. Указ освобождал тех, у кого срок был до пяти лет, беременных женщин, несовершеннолетних и стариков. По «политической» 58-й статье освобождали только некоторые категории осуждённых, в том числе за незначительные должностные или военные преступления.

Леониду я ответил, что у его отца есть надежда на пересмотр дела. Но гарантировать ничего нельзя.

Простой народ пока не понял, чем обернётся эта амнистия, и все как-то радостно встрепенулись. Это ещё никак не было заметно. Выпущенные на волю криминальные элементы не успели добраться до больших городов.

Насчёт Лёнькиного отца я на самом деле не знал, как оно будет. Конечно, я знал события страны, но не настолько детально, чтобы быть в курсе всех дат и указов. Представьте моё изумление, когда утром 4 апреля 1953 года во всех газетах СССР вышло сенсационное Правительственное сообщение МВД СССР. В нём прямо говорилось, что обвинения против профессоров были ложными, а признательные показания выбиты «недопустимыми методами следствия». Уникальный случай, когда власть открыто признала применение пыток. Дело врачей закрыли и признали полностью сфальсифицированным.

Не я один пребывал в шоке. Кажется, вся