Для тебя бессмертный - Сим Симович

Харальд встал. Он был огромен в своем меховом плаще. Медленно, тяжело ступая, он подошел к колодцу. Встал рядом. Теперь их разделял лишь шаг. Капитан втянул носом воздух.

— Ты пахнешь дымом, Виктор. Не табачным. И не печным. Ты пахнешь пожаром.

Момент истины. Врать бессмысленно. Харальд — не инквизитор, ему не нужны доказательства веры. Ему нужна правда солдата.

— Я люблю гулять у моря, капитан. А когда горит — всегда интересно посмотреть. Огонь завораживает.

Харальд молчал. Он смотрел прямо в глаза, пытаясь найти там страх или раскаяние. Но нашел только ледяную пустоту и легкую, циничную усмешку.

— Феофил был занозой, — наконец произнес капитан, понизив голос. — Он задерживал жалование второй сотне уже месяц. Искал «нецелевые расходы». Грозился урезать пайки.

— Какая трагедия. Надеюсь, его преемник будет сговорчивее.

— Надеюсь. — Харальд сплюнул в снег. — Знаешь, Виктор, почему я взял тебя? Не потому, что ты хорошо машешь железом. Таких много. А потому, что ты — хищник. Волк в овечьей шкуре. Но запомни…

Рука капитана, тяжелая как каменная плита, легла на плечо. Пальцы сжались, проверяя крепость мышц.

— … Волки живут в стае. Если волк начинает резать скот хозяина без разрешения вожака — его шкуру вешают на забор. Логофет был врагом, это верно. Но если бы ты убил кого-то из «наших»… я бы сам тебя утопил в этом колодце.

— Я не трогаю своих, Харальд. Это закон. А Логофет… он был просто свиньей, которая слишком громко хрюкала.

Капитан хмыкнул. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Иди спать. Завтра утром построение. Император будет в трауре. Нам нужно будет делать скорбные лица. У тебя хорошо получается врать лицом, так что справишься.

— Я буду рыдать, капитан. Навзрыд.

Харальд убрал руку, развернулся и пошел к офицерскому флигелю. Уже у двери он остановился, не оборачиваясь.

— И, Виктор… Постирай рубаху. От тебя несет как от коптильни.

Дверь хлопнула.

Оставшись один, пришлось сделать глубокий вдох. Воздух казался вкусным. Острым. Живым.

Экзамен сдан. Харальд не просто догадался — он одобрил. Молчаливо, по-варварски, но одобрил. Логофет мешал гвардии, и гвардия закрыла глаза на то, как именно проблема была решена. Круговая порука. Братство крови и золота.

Руки снова опустились в ледяную воду, смывая остатки напряжения.

Завтра будет новый день. Будет золото от Нарсеса. Будут похороны. И будет взгляд Инквизитора, который, несомненно, тоже придет посмотреть на тело.

Но это завтра. А сейчас — спать. На жестких нарах, под храп сотни убийц, ставших теперь братьями.

«Сладких снов, Константинополь, — мысль скользнула в темноту, пока ноги несли тело в тепло казармы. — Ты опасен, ты жесток, но, черт возьми, с тобой не соскучишься».

Скрип двери. Тепло. Запах портянок, который теперь казался запахом дома.

Виктор Крид вернулся в свою клетку. Сытый, довольный и готовый к следующему раунду.

1 марта 1194 года. Плац перед казармами Варяжской стражи.

Утро первого дня весны встретило Константинополь не пением птиц и запахом цветов, а головной болью и привкусом пепла. Ветер с Золотого Рога все еще нес гарь от вчерашнего пожарища. Небо было серым, низким, словно грязная простыня, которую забыли постирать. Солнце, едва пробивающееся сквозь тучи, выглядело воспаленным глазом, слезящимся от дыма.

На плацу выстроилась Пятая сотня. Сто человек. Сто глоток, жаждущих опохмела. Сто убийц, наряженных в парадное.

Стоять в строю — занятие для философов или идиотов. Тело замирает, превращаясь в статую, а разум отправляется в свободный полет, пересчитывая грехи, долги и несытых баб. Холод проникал под кольчугу, щипал нос, заставлял глаза слезиться. Но двигаться было нельзя. Дисциплина в гвардии держалась на страхе и золоте, и первого здесь было в избытке.

Перед строем, на деревянном помосте, распинался глашатай — тощий грек в синей тунике, чей голос напоминал скрип телеги, везущей покойников.

— … и посему, Император наш, Басилевс Исаак, скорбит о безвременной кончине верного слуги престола, Логофета Феофила! — визжал глашатай, размахивая свитком с императорской печатью. — Сей достойный муж погиб мученической смертью, спасая казну от огня, вспыхнувшего по воле злого рока в складах Венецианского квартала!

Внутри груди зародился смех. Злой, колючий, царапающий ребра изнутри.

«Спасая казну», надо же. Спасая свою жирную задницу и ставки на собачьих боях. История пишется победителями, а редактируется лжецами. Феофил, который в последние секунды жизни визжал как резаная свинья и топтал людей, теперь превратился в героя-мученика. Византия умеет делать святых из дерьма. Это ее главный экспортный товар.

Взгляд скользнул по шеренге. Лица варягов были каменными. Никто не верил ни единому слову. Они знали. Слухи в казарме распространяются быстрее, чем вши. Все знали, что Логофет сдох в притоне. Все знали, что «случайный» пожар случился очень вовремя. И многие косились на новичка, Виктора, который вчера вернулся заполночь, пахнущий дымом, и о чем-то шептался с капитаном.

Взгляды эти не были враждебными. Скорее — уважительными. В стае волков тот, кто умеет загрызть медведя (или жирную свинью) тихо и чисто, получает право на лучший кусок мяса.

Глашатай закончил читать, свернул свиток и поспешно удалился, словно боясь заразиться варварством от стоящих перед ним людей.

— Вольно! — рявкнул капитан Харальд.

Строй выдохнул. Единый, мощный выдох сотни легких, выпустивший облака пара. Лязгнуло оружие, опускаемое на брусчатку.

— Разойтись! До обеда — свободное время. Но из квартала не выходить. Город бурлит, не хватало еще, чтобы вы кого-нибудь прирезали спьяну.

Варяги потянулись к казармам, обсуждая новости.

— Слышал? — басил рыжий датчанин, идя рядом. — Говорят, Логофета затоптали так, что его опознали только по перстням. Превратили в блин.