Василий Сахаров - Казачий край

  - А что партизаны, сходим в атаку сразу, не дожидаясь пока красные в гости придут?

  Ноги сами поднимают меня с промерзшей земли, а руки пристегивают к винтовке штык. Слева и справа, тоже самое делают и остальные бойцы нашего отряда. Молча, без криков и песен, быстрым шагом мы идем навстречу врагам. Наш напор силен и стремителен, мы уверены в своей правоте, и когда до красных остается метров тридцать, они останавливаются. Враги, как стадо баранов, мнутся на месте, и тут, не сговариваясь, как по команде, мы берем их на горло.

  - Ур-раа-а! - разносится над полем наш рев, и весь отряд переходит на бег.

  Красногвардейцы и немногочисленные спешенные казаки из революционеров, разворачиваются и бегут к своим исходным позициям. Поздно, господа, вы опоздали. Я догоняю одного красногвардейца, широкоплечего парня в бекеше с сорванными погонами, не иначе, как снятую с офицера, и вонзаю ему в спину штык. На миг замираю и выдергиваю штык на себя. Вновь бегу, и снова ударяю в чужую спину. Это второй, а всего в то утро, на свой счет я мог бы записать четверых.

  На плечах красногвардейцев отряд входит в Каменскую, гонит врага перед собой и наступает на станцию Глубокая, куда отходят основные вражеские силы. Отряд Грекова в это время захватывает орудийные батареи, которые большевики так и не успели развернуть, доставляет их к эшелону и присоединяется к нам. Отряды переходят по льду Северский Донец, совершают стремительный рывок на север и выбивают растерянных революционеров из станицы Глубокой. Одержана полная победа, приказ атамана Каледина выполнен и первоначальные цели похода достигнуты.

  Остаток дня мы стоим в Глубокой и готовимся к обороне. Однако в ночь, по непонятной для нас причине, отступаем и возвращаемся в Каменскую. Наши эшелоны уже с полудня стоят на станции, а мы располагаемся в зале местного железнодорожного вокзала. Усталость дает о себе знать, наша полурота разбредается, кто куда, и люди, небольшими группами, располагаются на ночлег. Мы сидим втроем, Мишка, Демушкин и я, три казака на отдыхе, и хоть картину рисуй. На пол скинуты запасные шинели из эшелона, нам тепло, потихоньку клонит в сон, но пока мы все еще бодрствуем и расспрашиваем одного паренька из 1-го взвода о том, что здесь происходит.

  В углу зала, под иконой Святого Николая, стоит стол, за которым сидят отрядный писарь и поручик Курочкин. Перед столом выстроилась очередь человек в полста. Это местные реалисты и казачьи офицеры, будущая 2-я сотня Чернецовского партизанского отряда. Каждый из новобранцев подходил к поручику, называл себя, крестился на икону, ставил рядом со своей фамилией подпись и так становился чернецовцем. После чего, боец отходил в другой угол зала, получал винтовку, полушубок и выходил на улицу.

  Так проходит какое-то время, смотреть на новобранцев становится не интересно и мы вспоминаем, что целый день ничего не ели. В этот момент, как на заказ, в зале появляется около десятка молоденьких и миловидных барышень, как выясняется, это местный дамский кружок, который решил организовать для храбрых освободителей ужин. Девушки разносят по залу пакеты с едой, и на нас троих, приходится каравай хлеба и две курицы. Мы с аппетитом перекусываем, поспевает чай, и желание спать пропадает само по себе. Хочется двигаться, смеяться, общаться с девушками, вспоминать прошедший день и славную победу, но чувство это обманчиво, оживление проходит уже через десяток минут и, завернувшись в шинель, я проваливаюсь в глубокий и крепкий сон.

  - Во имя отца и сына и Святаго Духа. Аминь! - протяжно тянул местный каменский священник и от его сильного басистого голоса, у меня мурашки по коже пошли. В здании железнодорожного вокзала стояли два десятка гробов, а в них лежали наши товарищи.

  После того как партизанские отряды заняли Каменскую, воодушевление накрывало нас с головой. Мы были на подъеме и готовы к новым боям, а ранним утром 18-го числа узнали причину, по которой нас отозвали со станции Глубокая и вернули сюда. Красная Гвардия вновь ударила по нашим тылам, и пока наша офицерская полурота отсыпалась после дневного боя и марша по зимним степным просторам, отряд есаула Лазарева, полсотни добровольцев, зубами держался за станцию Лихая. Против каждого офицера было по десять врагов, и были это не вчерашние дезертиры и не мобилизованные работяги, а самые настоящие "бойцы революции", мать их разэдак. И ладно бы так, против пехоты добровольцы выстояли бы, но у красных было не менее восьми полевых и двух тяжелых орудий, и позиции офицеров, они попросту заравнивали с землей. Дважды Лазарев поднимал своих подчиненных в штыковую и этим останавливал противника. Однако силы были неравны, и есаул, собрав всех уцелевших офицеров, пешим маршем отступил к Северо-Донецкому полустанку.

  Снова нам грозило окружение, и на Лихую, под командованием поручика Курочкина выступила "Старая Гвардия", я говорю про 1-ю сотню Чернецовского отряда и два орудийных расчета под командованием все того же штабс-капитана Шперлинга. В районе Северо-Донецкого полустанка они встретились с отступившими от Лихой офицерами и, усилившись за их счет, направились отбивать станцию. Конечно, если бы Чернецов знал, что за ночь со стороны Украины к красногвардейцам подошли серьезные подкрепления, то на Лихую направились более серьезные силы, а так, что было, то и было. Как итог, двести двадцать партизан и офицеров, с двумя орудиями, атаковали около тысячи вражеских бойцов, преимущественно революционных фанатиков и латышей, плюс полторы сотни немцев под командованием некоего поручика Шребера. Все это, не считая, десятка орудий и местных мастеровых, которым раздали оружие.

  По всем законам Великой Войны эта атака не имела никаких шансов на успех, но сейчас война у нас другая, Гражданская, а потому, 1-я сотня и остатки добровольческого отряда свое дело сделали. Бой был жарким, длился несколько часов подряд, и ярость нашей молодежи оказалась сильней большевистского фанатизма. Красные, потеряв около сотни своих бойцов и бросив в Лихой несколько эшелонов с продовольствием и оружием, отступили. Славная победа, но далась она нелегко, и более двадцати храбрых воинов земли русской, никогда уже не встанут с нами в строй и никогда не смогут спеть "Журавля", в котором уже появился новый куплет: "Под Лихой лихое дело, всю Россию облетело".

  Сегодня 19-е число, и на сегодня назначены похороны офицеров-добровольцев и партизан. Мало кого из них я знал, все же недавно в отряде и общаюсь преимущественно с офицерами нашей сводной полуроты, однако гибель людей, переживаю тяжко. Может быть причиной тому общий настрой всего Чернецовского отряда, а может быть, тоска на лице нашего командира, всегда жизнерадостного, а сейчас, как будто состарившегося сразу на десяток лет.