Сергей Бузинин - «Отпуска нет на войне». Большая Игра «попаданца»
Первым стрелял Ван Бателаан, из «Смит-Вессона» сорок четвертого калибра с тридцати ярдов по ростовым мишеням. Хорошо отстрелялся: пять выстрелов – пять попаданий в «яблочко». Потом на огневой рубеж вышел Дато. В каждой руке по любимому «маузеру». И каждую пулю, вбитую в мишень Бартом, накрыл двумя своими. Навскидку. С двух рук. А потом встал напротив мишени, ярдах так в десяти и в дырку от пули в центральной мишени всадил свой кинжал. Причем кидал без замаха – от пояса. Тут бур совсем с катушек съехал: прыгает на одном месте, руками в воздухе потрясает (не знал бы, что Барт – протестант, решил бы, что он по-шамански камлает), чертыхается почем зря. И все это наш вечно невозмутимый Ван Бателаан, который предложение из пяти слов пять минут цедит. Откричавшись, Барт меня за рукав потянул и дышит в лицо, да жарко так, переводи, мол. Я от реципиента в наследство его знание языков получил, так что сейчас английским, немецким и французским владею неплохо, даже латынь чуток знаю. Ну а африкаанс от немецкого недалеко ушел, поэтому я с местными уже достаточно бегло общаться могу. Вот Ван Бателаан и говорит, чтобы я Датико вызов на мужской, то есть на кулачках, бой, передал. Я перевел. Датико усмехнулся, качнул головой, вот, мол, неймется же человеку! Стволы, кинжал и кнут на землю положил и в центр поляны вышел. А там уже Барт танцует, воздух кулачищами лупит, вроде даже на боксерскую стойку его танец отдаленно похож. Что дальше произошло, я так и не понял: видел только, что бур к абреку рванулся, да быстро так. И еще быстрее оказался на земле. И так раз пять. Потом, видать, Дато надоели эти пляски, и после очередного броска Барт вновь оказался на земле. Правда, уже без сознания. А я в очередной раз ничего не понял. Успел только разглядеть смазанные тени встречного движения двух тел и все. Одно радует, Барт, по-моему, тоже ничего не увидел и, как его Дато победил, толком не разобрал. Но с тех пор наш бюргер слегка присмирел и зубами от злости, если еще и скрипит, то потихоньку.
В тот день Кочеткова мы так и не увидели. Всеслав Романович вернулся часа через полтора и сразу же закрылся с Тероном в одном из домов. А Дато возле дверей на порог сел и винтовку на колени положил, мол, кто б ни рвался – не пущу. И надо сказать, не прошло и десяти минут, как набежала толпа коммандос, всем, видите ли, интересно, о чем командиры совещаются. Ну да, куда ж тут без них? Демократия в действии, так сказать. И смяли бы они Дато, как пить дать, смяли, если бы из толпы не вышел Александр Шульженко и не встал рядом с Дато. А что вы думали? Мы тут не одни такие – русские. Александр Викторович – штабс-капитан, приехал из Новороссийска, минер от бога и фанат подрывной войны, буры его весьма и весьма уважают. А еще минутой позже к ним Барт присоединился. Бюргеры, конечно, повозмущались всласть, но Шульженко им веско так в мозги вбил, что когда начальство сочтет нужным, то обстоятельства дела и боевой приказ доведут до каждого, в части его касающейся. Хорошая фраза, мне понравилась, я ее потом долго старался запомнить, причем именно в этой чеканной формулировке. В общем, стихийного бунта не получилось, буры поворчали-покряхтели и разошлись… ярдов на двадцать от штабного домика. Типа – по делам. Так что когда Всеслав Романович и Даниэль на крыльцо вышли, то, почитай – все коммандо уже в сборе поблизости тусовалось. Ну и довели нам до сведения, что на ближайшее время основной задачей нашего отряда является поимка английского полковника Расмуса Силверберга. А так как этот хитрый полковник бережет свое седалище и меньше уланского эскадрона (а это, почитай, сотня стволов и сабель) в сопровождение не берет, то ловить его мы будем так же дружно, как бегемота из болота тянули. Правда, у Даниэля в коммандо вместе с нашей могучей кучкой меньше сотни стволов, но я уже успел убедиться, что даже три десятка буров из засады такой вот кадровый эскадрон на счет раз на ноль множат.
Первым делом мы в Хоупстаад наведались, где квартировала пятая рота Королевского инженерного и вторая рота Сифортского полков. Дато с десятком таких же, как он, ухарей снял часовых, а после Шульженко пару часов подле казарм колдовал. И теперь в Хоупстааде нет английских частей, зато имеются чудные обугленные развалины четырех казарм и новенькое военное кладбище. Правда, после этого дела я был поражен до глубины души: люди Терона захватили в плен пятерых британских офицеров и примерно два десятка их подчиненных. Я думал, их расстреляют или повесят, и заранее искал местечко поукромней, чтобы избежать зрелища этой малоприглядной процедуры. Оказалось – зря искал. Всеслав Романович и Терон переговорили с офицерами, тихо, чинно, даже без мордобоя, а потом взяли и отпустили англичан. Под честное слово больше не воевать. Прям как в Средневековье каком-то. Трое из офицеров слово свое сдержали, и больше мы их не видели, а с лейтенантом, капитаном и их солдатами мы встретились уже назавтра, когда шли на Боотховвилл. Они нам засаду устроили. Как сказал потом Всеслав Романович – абсолютно убогую и бездарную, а потому все британцы в той засаде и полегли. Наши передовые дозоры их еще загодя заметили, ну а дальше можно и не рассказывать. Вот только после этого Арсенин зарекся кого бы то ни было под честное слово отпускать. Навсегда зарекся. Но еще в Хоупстааде мы узнали, что наш полковник-непоседа после Боотховвилла должен блокпост в Кингсгроув проинспектировать. И вот мы здесь. Пришли под самое утро. Буры, как и Винни-Пух, считают, что кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро. Причем утро должно быть самое раннее. Правда, от того эффекта неожиданности гостеприимные хозяева, как правило, умирают. Иногда от разрыва сердца, но чаще – от пули в лоб.
Здесь, в Кингсгроув, все произошло по тому же сценарию, точнее, как в какой-нибудь киношке про индейцев. Раннее утро, туманная зорька, первые, еще робкие, солнечные лучи… А дремлющий часовой, получив нож в горло, так и не успевает проснуться. Ну, а затем сотня партизан, как чертик из табакерки, без крика и звона разом навалилась на блокпост. Один залп, пара десятков одиночных выстрелов – и от личного состава блокпоста остались только трое. Сержант – цельнолитой, одним видом внушающий уважение дядька, слезливый ирландец-капрал, по внешнему виду – сущая тыловая крыса, на фоне которой даже я смотрюсь, как Крутой Уокер, ну и пацан-рядовой, лет восемнадцати на вид. Точнее, взяли в плен четверых, но тот четвертый то ли с излишнего страха, то ли от борзоты немереной кинулся на Арсенина. И соответственно, получив пулю в лоб, башкой прямо в горящую палатку и завалился.
Всеслав Романович словно озверел, я его раньше таким никогда не видел. Он этих бедолаг пленных, очень жестко, как в кино про войну, допрашивал. Нет, он их не бил и воняющим сгоревшим порохом стволом в зубы не тыкал, но вот тон у него такой… зловещий, что ли, был, и глаза: злые-злые. Лично мне было очень не по себе, что же чувствовали толстяк и мальчишка, даже представлять не хочу. Страшно. По-моему, только сержанту было на все наплевать. Так никому ни слова и не сказал, только перед тем, как его Барт застрелил, своим улыбнулся так ободряюще, мол, не трусьте. И все. Капрал, как сержанта мертвым увидел, сразу затрясся, заревел и давай про полковника частить. И очень я его понимаю, потому как меня тоже трясло. Я стоял за спиной у Дато, а меня колотило крупной дрожью, и ничего поделать с собой я не мог. Нет, во время атаки я тоже стрелял и даже в кого-то попал. Вроде бы. Но чтоб вот так, как Барт, хладнокровно, да еще сожалея, что патрон тратить приходится, я не умею. Вроде бы тоже – простые движенья: нажал на курок, и промахнуться в спину с двух шагов невозможно. Но я вряд ли смогу этому научиться. И слава богу.