Дэвид Даунинг - Московский выбор. Альтернативная история Второй мировой войны
В тот же самый день в холодном зимнем Берлине японский посол спешил в Министерство иностранных дел на Вильгельмштрассе. Для фон Риббентропа у него были хорошие новости. Предыдущим вечером из Токио пришла телеграмма, заканчивавшаяся словами: «Мы сможем подойти быстрее, чем мечталось». Можно было смело предположить, что фон Риббентроп, человек действия, нежели размышления, будет впечатлен.
На следующий день Ямамото телеграфировал Нагумо подтверждение, которое тот с нетерпением ожидал. Kido Butai должен был «взойти на гору Нииката», то есть атаковать, согласно плану.
В этом послании был и второй смысл. Нииката была самой высокой горой в Японии. Под Ниикатой подразумевались США, самая развитая промышленная держава мира. Тем самым слова Ямамото символизировали огромную задачу, стоявшую перед японскими вооруженными силами. Для некоторых японцев это выглядело как военное безумие, но мало кто сомневался в том, что это была национальная необходимость.
IIВ течение предыдущего десятилетия Япония неуклонно двигалась к войне, равно как и другие великие державы, имевшие свои интересы в Юго-Восточной Азии. В основе конфликта лежало международное разделение сфер влияния в Китае и Юго-Восточной Азии и вытекающих отсюда выгод, а также необходимость их изменения в пользу Японии.
Япония слишком быстро вошла в число ведущих капиталистических держав. Стандартный болезненный сценарий для всех развивающихся стран сработал и в случае с продолжателями «революции Мэйдзи».[19] Два великих достижения западной цивилизации — медицина и механизация — повлекли за собой кардинальные перемены в японском обществе: количество пригодной для обработки земли стало резко сокращаться, а количество населения, наоборот, резко возросло, и массы людей хлынули в город в поисках лучшей жизни. Но рост капитала не успевал за ростом населения и его ожиданиями. С подобными проблемами в XIX веке столкнулась Великобритания и, чтобы решить их, выстроила империю. В США такая пролегла была решена с помощью фронтира.[20] Но для Японии, искавшей выхода из этой ситуации, дело обстояло иначе. Мир повсеместно находился в кризисе, усилия японцев по увеличению экспорта разбивались о новые торговые и таможенные барьеры, а попытки отстроить свою империю натыкались на громогласные протесты и угрозы со стороны других держав.
Проблемы вставали перед страной с максимальной силой, но те японцы, чьей задачей было их решать, зачастую не имели воли либо желания делать это. Политические институты страны были еще незрелыми, демократия, внедренная в 1924 году, погрязла в коррупции по уши. Император, подобный Богу, хотя и был теоретически всемогущ, но предпочитал устраняться от таких скучных мирских дел, как проблемы японского общества. Реальная власть была сосредоточена в руках двух столпов — армии и флота.
Как и в Германии времен Веймарской республики, провал центристских сил автоматически влек за собой возвышение правых или левых. Последние, хотя и возросли количественно за 30-е годы, фактически были обречены на поражение: они были столь же «традиционны» для японского общества, сколько и центристы. В Японии не было прочной традиции радикального материализма, не было больших и влиятельных коммунистических или социалистических партий, пытающихся найти компромисс между экономическим ростом и социальной справедливостью.
Правые же могли предложить традиционный антиматериализм тем, кто испытывал материальную нужду и свое видение сильной Японии, тем, кто пострадал от результата конкуренции с Западом. Как и в Германии, антиплутократическая сторона этой идеологии была не более чем пустословием, куда важнее было то, что новая милитаризированная националистическая политика могла отвлечь внимание от серьезных внутренних проблем. «Жизненное пространство»[21] на материковой Азии даст новые территории для жителей перенаселенных японских островов, откроет новые рынки для японских продуктов и новые источники сырья для страны, не имеющей таковых у себя. Молодежь вместо того, чтобы вступать в революционные кружки, пойдет служить в вооруженные силы; служа нации, они духовно очистятся и избегнут морального разложения, которое несет безбожный чужеродный материализм. Они станут новыми самураями, наследниками славы Японии.
Вся эта риторика облачалась в знакомые фразы. Великая Южно-Азиатская Сфера Совместного Процветания принесет справедливость и порядок на разоренную войной землю; японская армия возьмет на себя бремя распространения цивилизации, которое ранее несли белые расы.
Однако времени на воплощение этих славных устремлений оставалось катастрофически мало. Китай, очевидный центр этой сферы, мало-помалу сам начинал решать свои проблемы. Националистическое движение Чан Кайши и коммунистическая партия Китая год от года становились все сильнее в основном за счет военных, десятилетиями державших страну в хаосе. Японцы оккупировали Маньчжурию в 1932 году и предоставили ей фиктивную независимость как государству Маньчжоу-Го. Если Япония собиралась и далее спасать Китай от хаоса, ей следовало поторопиться до того, как китайцы спасут себя сами.
Такая возможность выпала в 1937 году. Европа была занята приближением собственной катастрофы, США самоизолировались от остального мира. Единственную военную угрозу представлял старый враг на севере, но ее удалось снизить подписанием антикоминтерновского Пакта с Италией и Германией в 1936. Императорская Япония азартно рванулась вперед, и этот прыжок был необратим. Инцидент на мосту Марко Поло в Пекине[22] был сознательно раздут, и через несколько недель японские солдаты уже шли на юг, к Шанхаю и долине Янцзы, завоевывать Китай. Так по крайней мере казалось в Токио.
Китайцы, однако, не покорились, предпочитая отступать все глубже и глубже внутрь своей необъятной страны. А вскоре, к неудовольствию Японии, они начали получать подмогу от США, Англии и Франции.
Европейские страны можно было игнорировать. Они были слабы, они были слишком далеко и у них своих проблем хватало. Но вот Америка — это было совершенно другое дело. Враждовать с ней было опасно. Хоть ее антагонизм по отношению к Японии был достаточно лицемерен — как сказал однажды будущий министр иностранных дел Мацуока: «Какая страна в течение своей экспансии никогда не упускала случая облапошить своих соседей? Спросите индейцев или мексиканцев…» — но сбрасывать его со счетов было нельзя. Никто в полной мере не осознавал зависимость японских вооруженных сил от Соединенных Штатов. Японский флот, защитник страны и ее заморских владений, был построен в основном из американского железного лома и плавал на американском горючем. Угроза была более чем реальна. Хотя японцы знали, что Америка пока не желает — да и неспособна — вести войну на Тихом океане, такую возможность списывать было нельзя. Поэтому необходимость скорейшего покорения Китая стояла особенно остро.