Андрей Колганов - ЖЕРНОВА ИСТОРИИ

Как только я вошел в комнату, оба быстро подскочили, как на пружинках, и один из них - вероятно, дежурный, такой же щеголеватый, как и его напарник, - быстрыми шагами направился ко мне по темно-красной ковровой дорожке.

- Осецкий, Виктор Валентинович? - поинтересовался он.

- Я и есть, - с этими словами протягиваю адъютанту свой пропуск. Внешность адъютанта и его манеры вызвали у меня на мгновение озорное желание "поиграть в солдатики", щелкнуть каблуками, сказать "так точно" или "слушаюсь"… Это желание мелькнуло и тут же исчезло, но оставило небольшую зарубочку в памяти. Как знать, такая игра может и пригодиться.

- Лев Давыдович вас сейчас примет. - Адъютант вернулся к столу, снял с аппарата телефонную трубку, тускло блеснувшую в полумраке приемной полоской полированной латуни, прижал ее к уху, и вскоре снова повернулся ко мне:

- Можете пройти в кабинет.

Он сопроводил меня до двери и, слегка приоткрыв ее, тихонько бросил:

- Налево, к окну.

Троцкий быстро отвернулся от окна, в которое смотрел, и первым поздоровался со мной:

- Здравствуйте, Виктор Валентинович. Кажется, ранее у нас еще не было случая свести знакомство?

- Не было,- подтверждаю его мысль коротким кивком.

- Но к делу. Вы считаете необходимым дополнить сотрудников Спотэкзака своими консультантами? Опять расширение штатов, раздувание бюрократического аппарата? И, конечно, за счет военного ведомства?- Он вперил прямо в меня взгляд своих темных глаз и дружелюбия в его словах не чувствовалось.

- Никакого расширения штатов! - поспешил я развеять его сомнения. - В этом вовсе нет необходимости. Мы лишь хотим, чтобы некоторые наши наиболее опытные сотрудники по мере необходимости консультировали процесс подготовки контрактов. Вот, ознакомьтесь, пожалуйста - мы подобрали для вас кадр сотрудников, лучших и надежнейших во всех отношениях. - С этими словами протягиваю ему листок со списком, к которому канцелярской скрепкой прикреплена маленькая записочка:

"23 сентября вам готовятся подложить большую свинью".

Глаза Троцкого, которые он оторвал от бумаг и поднял на меня, блеснули из-за стекол пенсне раздражением:

- Что это значит?

Коротким кивком указываю на молодого человека в круглых очках, хрупкого телосложения, с гладко зачесанными темными волосами, устроившегося за длинным столом с блокнотом в руках. Очень похож на виденную мною когда-то в прошлой жизни фотографию. Михаил Глазман, секретарь-стенограф Реввоенсовета, который застрелился в 1924 году, после исключения из партии.

- Миша, тут пока нет предмета для ведения протокола, - поворачивается к нему Лев Давидович. Миша молча встает и покидает кабинет. Понятливый, однако.

- Двадцать третьего сентября, на заседании Политбюро, "тройка" наметит расширение состава РВС СССР - и отнюдь не за счет ваших сторонников. А двадцать пятого на Пленуме ЦК они продавят это решение официально, - без предисловий сообщаю Троцкому эту весть.

- Кто? - Наркомвоенмор крайне лаконичен, но уже начинает волноваться.

- Ворошилов, Лашевич, Орджоникидзе, Уншлихт… Намечают и Сталина, но этот вряд ли согласится. Вас хотят поставить перед необходимостью протестовать, постараются вывести из себя, представить склочником, не способным к коллективной работе. Ведь вас уже почти год стараются представить человеком именно такого рода. Смысл этого решения вам понятен, и ваше возмущение легко спрогнозировать. Хорошо рассчитанная провокация - чтобы вы стали грозить отставкой, хлопать дверью и т.д. - излагаю ему свои соображения.

- Если это правда… - с закипающим раздражением медленно тянет Троцкий, - то я этого так не спущу…

- Чего, собственно, "тройка" и добивается, - тут же вклиниваюсь я в его мысли вслух. - Хотите добрый совет? - и, не дожидаясь ответной реакции председателя РВС, продолжаю. - Не упирайтесь. Сорвать это решение вы все равно не сможете. И поменьше эмоций. Вы думаете, что ваши идеологические наскоки сколько-нибудь волнуют "тройку"? Не надо раздувать конфликт по поводу бюрократизации партии и досаждать Политбюро своими эпистолярными филиппиками по этому поводу. И, кстати, остановите ваших друзей, которые хотят сделать публичное заявление на ту же тему - вас раздавят и начнут под этим предлогом изживание всякого инакомыслия.

Троцкий встрепенулся, расправил плечи, и гневно воскликнул:

- Я не отступлю! Это - вопрос принципа, это - вопрос о коренных началах политики нашей партии! - и дальше полилась речь (впрочем, не слишком длинная, всего минут на десять), в которой Троцкий пытался объяснить мне, что, вступив на путь революционной борьбы, он не свернет с намеченного пути несмотря ни на какие интриги.

Да, действительно, как оратор он был вполне достоин тех отзывов, которые приходилось о нем читать. Высокий эмоциональный накал, чувствуется полная вера в то, что говорит. Речь не вычурная, хотя и несколько более усложненная, по сравнению, например, с Лениным. Было видно, что в его речи нет ни наигрыша, ни позерства. Но все-таки какой-то оттенок театральности чувствуется. Видимо, это просто часть его натуры.

Я уже не столь волновался, как при завязке нашей беседы, и смог оценивающе приглядеться не только к Троцкому, но и к его кабинету.

Старорежимная роскошь сохранилась в нем почти в неприкосновенности. Стены, отделанные мрамором, бронзовые светильники, люстра с хрустальными подвесками. Перед рабочим креслом Троцкого на столе стоял чернильный прибор и статуя витязя в шишаке…

Мне вдруг пришли на память стихи племянницы Троцкого Веры Инбер. Обычно я очень плохо запоминаю стихи, а эти я не учил даже, а лишь прочел как-то всего один раз. Но, тем не менее, удалось вспомнить небольшой кусок, как раз с описанием этого кабинета:

Тем временем Троцкий закончил свою речь и я, кажется, понял, откуда у меня возникло это ощущение привкуса театральности. Троцкий "закрылся". Он прекрасно понимал, что в его раздувающемся конфликте с большинством Политбюро речь идет не только о принципах и о судьбе революции, но и о борьбе за ленинское наследство, за распределение власти. Пока Ленин был признанным лидером партии, эта борьба не имела столь серьезного значения - все они были в лучшем случае вторыми, а Ленин к тому же позволял всем им чувствовать себя с ним на равной ноге - конфликтовать, спорить, и даже оставлять его в меньшинстве по ряду вопросов. Эти - не таковы. Они не смогут держать в узде массу амбициозных и небесталанных политиков революционной волны одним только своим авторитетом. Поэтому для этих первая роль означает одно - безраздельную власть. Иначе - не удержаться. И каждый из них это понимает, хотя и с разной степенью отчетливости.