Константин Костинов - Сектант

— О, плямянницек! Никак выздоровел? Ну, тогда поедим, да и за работу. Сенокос!

Блин… Хорошо иметь домик в деревне…

За занавеской зашуршала и выскочила на свет уже полностью одетая жена Никитича, немедленно метнувшаяся на кухню. А, нет, не на кухню. Жена (как ее зовут-то?) уже вернулась и опустила на лавку около Сергея сверток с одеждой. Без обуви. Кстати, а как ходить? Это у здешних туземцев, как успел рассмотреть Сергей, ноги — как подошва. А он-то — житель городской, босиком ходить не привычный. Ладно, может Никитич чего придумает.

Так, что здесь за моды?… Сергей только что рассмотрел, что сидит в коротких просторных портках, явно не его. Кто, интересно, переодевал?… Вернемся к одежде.

Штаны… Черно-серые, местами заплатки, но аккуратные, практически незаметные.

Сергей хихикнул, вспомнив, как его знакомому добрая мама пришила заплатку. Аккуратную, круглую, красную. На ярко-голубые джинсы. На ягодицу. Парень был без комплексов, поэтому преспокойно ходил в них, не обращая внимания на прозвище „В зад раненый“…

А вот карманов почему-то нет. Кстати, нужно поинтересоваться у хозяина, где трофейный кошелек с денежкой? Или (не дай бог) здесь имущество батрака переходит во владения хозяина?

Дальше шла рубашка-косовортка с потертой вышивкой по краю ворота. Тоже без карманов. К ней прилагался аккуратный поясок, плетеный из веревки.

Натянув не себя предложенное, Сергей стал выглядеть… Ну, примерно так же как и выглядел в реконструкторской одежке. Вот страна, за тысячу лет одежда не изменилась!

Пошевелил пальцами босых ног. Что все-таки обувать? Сапоги? Или эти… лапти?

— Пойдем, — хлопнул по плечу задумавшегося Сергея Никитич, — Жена поесть поставила.

„Поесть“ представляла собой чугунок (хоть что-то он знал по наименованию), полный вареной в мундире мелкой картошки. Тарелки не предполагались. Осторожно присев на лавку (стульев здесь не имелось, похоже, нигде), Сергей понаблюдал за Никитичем.

— Ешь, ешь, — махнул тот рукой.

Сергей осторожно вытащил картофелину, очистил и проглотил. Потом вторую. Третью.

— Сярежа… — Никитич чуть не подавился.

— Что… Анисим Никитич? — лучше побыть вежливым.

— Вкусно? — хозяин выглядел несколько обалдевшим.

— Ну да. Уже идем?

— Ты ешь, ешь…

Вот это да, подумал Никитич. Работник достался. Голую картошку, без масла и соли есть и вкусной называет. И ведь не врет. Правда Кузьмич сказал, „как солому жует“…

— Сярежа, — осторожно спросил он, — А ты вообсце вкус понимаешь?

Ну и как ему объяснить?

— Вкус понимаю. А вот вкусно или нет — понять не могу. Ем и ем.

„И чувства голода у меня нет“.

„Хороший работник, — решил Никитич — Ест все. Посмотрим, как работает“.

— Ну, — хлопнул он себя по коленям — пойдем!

На дворе (кстати, тоже более чистом и просторном, чем кузьмичевый) Никитич вручил Сергею обувь. Что бы вы думали? Конечно же, лапти! Хотя сам Никитич назвал их „броднями“. Потом они с Сергеем полчаса учились наматывать портянки, которые тоже назывались „онучи“. Сергею все больше казалось, что он вообще попал не в Россию, а неизвестную страну, где язык на первый взгляд похож на русский, а на второй — просто черт знает что!

Обутому в „бродни“ Сергею хозяин вручил косу, которая, как ни странно, косой и называлась, прилагаемый инвентарь и парочка — хозяин и батрак — отправилась на сенокос.

Покос был неблизко.

Два косаря: батрак Сергей и хозяин Никитич опустили косы

— Ну вот, Сярежа, наш покос.

Зашибись. Огромный луг, конца которого не видно. В тумане терялся. Да его косить месяц!

Никитич, нисколько не пугаясь размеров рабочего места, ловко выхватил из висящей на поясе берестяной кобуры черно-песчаную дощечку. Упер косу концом в землю, вскинул лезвие над головой… Стал немного похож на Смерть — раньше косу Сергей только в руках смерти в разнообразных фильмах и видел.

— Смотри, упираешь косовище… — блин, еще одно незнакомое слово. Да я за раз столько новых слов даже на уроках английского не слышал — косу держишь аккуратненько, вот так… и песчанкой, раз-раз-раз-раз…

Никитич быстро застучал „песчанкой“ (блин, еще одно!) по косе, затачивая ее.

Сергей достал свою „песчанку“ — узенькую дощечку, облитую черной липкой массой и обсыпанную песком. Покрутил в пальцах. Вздохнул (Никитич стучал уже у самого острия, значит, сейчас закончит, а еще на лаптях-броднях стало понятно, что его терпение небезгранично). Значит, так… Провел с противным скрипом по лезвию с одной стороны, с другой. Принцип ясен. Примерно как точить кухонный нож оселком, стоя на голове. Так быстро как у, кхм, хозяина не получится — поотхватываешь пальцы — но хоть примерно… Так… Раз, раз, раз… Хм, получается. Раз-раз-раз-раз. Коса звонко запела, вдоль лезвия пополза серебристо-блестящая полоска отточенной остроты. Получается! Раз-раз-раз-раз!

Закончил точку, провел пальцем по бритвенно-острому лезвию. Получилось! Правда, все удовольствие испортил критикан Никитич, придирчиво осмотревший результат трудов. Проворчал, что так можно и загубить „струмент“ и хорошо, что дал старую, и вообще.

— Ну, што, Сярежа, давай нацнем косьбу.

Прямо сразу начать не получилось: Сергей даже теоретически не представлял, как нужно держать косу, не говоря уж о том, как косить. Первая же попытка закончилась вогнанной по самую пятку косой и тяжким вздохом Никитича.

— Вот, смотри, Сярежа, здесь держишь левой, здесь — правой… — левая рука Сергея легла на заостренный конец „косовища“, правой ухватился за развилку, вцепившуюся в середину косовища (у косы Смерти такого наворота не было), — … вот так становишься, пятку упираешь в зямлю, носок чуть приподнимаешь…

Сергей принял позу косца.

— … отводишь назад, и полукругом… Быстрее!

Шшшуух!

— Дааа… — протянул Никитич. — Ты зацем так много травы сразу косой ухватил?

Вышинский молчал. А что скажешь?

— Немного, вот та-ак.

Шшшуухх.

А-а, вот в чем косяк. Коса скользит по самому краю прокоса, снимая буквально несколько сантиметров травы.

— Дай-ка еще разок попробую.

Шшшуухх.

— Вот, уже лучше.

Шшшухх.

— Плохо.

Да, блин, сенсей, что плохо-то?

— Ты зацем косу в конце приподнимаешь? Видишь?

Ну да, косу надо все время держать прижатой к земле, иначе прокос выглядит как вырезанный в траве желоб.

Шшуухх. Шшуух.

— Плохо.

Сам вижу. Неаккуратно махнул, поторопился, между двумя чистыми прокошенными полукругами осталась узенькая полоска торчащих травинок.