Николай Берг - Лёха

– Да чего тут заражаться… Я интернационалист, у меня иммунитет. К тому же что там написано – и так известно, если вкратце.

– И что? – не отступился командир.

– Единственные люди, и даже немножко выше, чем люди, – это только немцы. Ну и конечно – англичане. Остальные на планете – в разной степени дегенераты и ублюдки, которые обречены быть под властью сверхлюдей, арийцев. Немцы признают свои губительные ошибки и зарекаются переходить дорогу англичанам и лезть в Африку и Азию, признавая эти колонии вотчиной великобританцев. А взор немцы устремят на Восток – там дикари и дикие земли, которые нуждаются в благотворном захвате европейской цивилизацией. Так вот, в двух словах если.

– Так прямо и написано? – засомневался пышноусый.

– Ну я ж сам не читал. А знающие люди говорили, что – да. Потому – стоит ли читать нам тут? А то потом хлопот не оберешься, найдется кто бдительный из тыловых героев, начнет потом писать, что мы тут вражескую писанину изучали, неминуемо морально разлагаясь и теряя бдительность, – хмуро ответил комиссар.

– Вражескую пропаханду мы должны знать. Чтоб бить ее! Потому, хлопец, ты эту книжку все ж читай, но быстро и в общем, – сказал, подумав, командир партизан.

– Ясно, за пару дней одолею. Вот, кстати, товарищ комиссар, а книжек каких других нормальных не достать никак? А то во всем отряде только эти две книжки и есть, глазу отдохнуть не на чем.

– Не можем мы тут, товарищ сержант, библиотеку создавать, да и читать некохда вроде, – нахмурился усач.

– Попробуем, может, что и достанется, – тем не менее подбодрил комиссар и, уже собираясь уходить, уточнил: – Еще что интересное есть?

– Так точно, – отозвался Брендеберя и показал стопку потертых кожаных бумажников.

– И что такого интересного? – оживился пышноусый.

– Деньги могут пригодиться. Тут, у немцев этих, и наши деньги, и польские, и оккупационные марки, и рейхсмарки, факт. Еще в каждом, считай, бумажнике – по гондону. А вот это и совсем интересно. – Тут Бендеберя вытянул из-под бумажников полотняный мешочек, с виду похожий на привычный кисет, раздернул веревочки и вывалил на грубую ладонь рыже блеснувшие кусочки металла. Среди непонятных комочков Семенов разглядел сережки, пару колечек, вроде бы медальончик в форме сердечка, цепочку тоненькую. Порванную.

– Да это же зубы… коронки, в смысле, – присвистнул комиссар.

– Точно зубы, факт, – утвердительно заявил ефрейтор.

– Знать бы еще – с мертвых драли или нет, – сказал немного оторопевший политический руководитель.

– Нам-то не один черт? – удивился усатый.

– Ну все-таки… Выкинь ты эту пакость, – брезгливо сказал комиссар.

– Стоп! Выкидывать нельзя. Надо сначала нашим бойцам показать – тут тебе, политрук, и карты в руки. Да и потом выкидывать не стоит. Сможем кохда – передадим в фонд обороны. Хлядишь, на это золото пару минометов сделают, – внушительно сказал пышноусый. – Ты, ефрейтор, спрячь пока.

– Будешь нашим походным несгораемым шкафом, – схохмил Середа.

– А бойцам зачем тогда показывать? – уточнил комиссар.

– Этот дохлый фриц ведь не из товарищей своих зубы драл, как считаешь? А драл он их у наших храждан и хражданок. И называется это – мародерство, и в любой нормальной армии не поощряется. Вот в этом аспекте и растолкуй им, что за храбьармия к нам пришла. Разумеешь?

– Разумею, – кивнул комиссар. Видно было, что ему не по сердцу с выдранными золотыми коронками дело иметь, но приказ он все же исполнит.

– И попутно изложи, что наши разведчицы рассказывают про вал казней и самодурства немецкого.

– Тут особенно рассказывать нечего… – вякнул комиссар.

– Вот тебе раз! Да одна Дьяченко про десяток повешенных рассказала, да расстрелянных полста только в трех деревнях. А еще избиения, порки, изнасилования и храбежи с нахлым воровьством – есть о чем ховорить, – удивился усач.

Комиссар приуныл. Командир вопросительно поднял бровь.

– И шо ты мне тут изображаешь? Я ж тебя знаю – ты умеешь блестяще выступить и даже тусклый материал подать зажихательно. Я про твои эти скаженные казни анхлийские и посейчас отлично помню. Ну напряхись, получиться у тебя усе, уверен!

– Так разное же оно, командир. Одно дело про каких-то сипаев толковать, которые и прогрессивные и восставшие, но все-таки где-то там вообще на другом конце света. А как вот про своих рассказать… У меня – честно! – язык немеет. Мы ж с Батюком дружили, у Сергиенко ты и сам бывал… Понимаешь, ну вот не думал, что скажу, а – не получается лекцию про своих, погибших такой гнусной смертью, читать, – ляпнул неожиданно комиссар, потом испуганно оглядел оторопевших бойцов, ставших неожиданно свидетелями его слабости.

Молчание прервал Середа, сказавший негромко:

– Да все мы понимаем. Сами то же чувствуем. Людей фрицы сейчас мордуют из-за того, что мы не остановили врага. И каждая беда тут, на оккупированной местности, нам в укор. Мы не справились. И страшно, что не только тебя самого могут убить, а и тех, кого ты успел полюбить, кто ближе родственников успел стать. Но рассказывать все равно надо. А что вы такого говорили про английские казни?

Комиссар глубоко вздохнул, глянул на командира. Тот усмехнулся одобрительно, привычно расправил усы. Тогда политработник, словно утопающий, нащупавший вдруг под ногами опору, начал не очень решительно:

– Преступления европейских колонизаторов были обеспечены научным подходом буржуазной науки и теологии и учитывали нюансы психологии и религии ограбляемых народов. Здесь очень показателен пример Великобритании и ее колонии – Индии. Достаточно вспомнить, например, про казни восставших против колониального империалистического ига прогрессивных сипаев. Вы ведь артиллерист, вероятно, слышали?

– Нет. Из пушек по ним стреляли, что ли? – удивленно ответил Середа.

– Да. Привязывали к стволу орудия спиной и холостым выстрелом разрывали на куски. Известное изобретение англичан. Наш прогрессивный художник Верещагин это отразил в картине «Казнь англичанами сипаев»[158].

– Дикий какой-то метод. Если даже ствол орудия и не поддует, так потом мыть устанешь! – со своей колокольни оценил новацию британцев артиллерист.

– Мало кто в курсе, для чего была такая казнь придумана… А там тонкая психология. Индусы и мусульмане смерти не особенно-то и боялись – опиум религии давал им ошибочные дремучие представления о послесмертии. Индус после смерти якобы перевоплощался в другое существо, а мусульманин, павший в бою, попадал в их рай к гуриям… к девам-красавицам, значит. Но были нюансы посмертия. Во-первых, и тем и другим надо было, чтобы тело оставалось более-менее целым – срубленная голова допускалась как вариант. А вот разорванное на куски тело не годилось ни для переноса сущности в другое существо, ни для гурий. Во-вторых, посмертные проблемы вызывало нарушение погребального обряда – а тут и индусов и мусульман валили в общую яму… К слову, вурдалаки и упыри – в соответствии с отсталыми и косными предрассудками нашего крестьянства – оттого заводились, что католика хоронили на православном кладбище или наоборот. Мало того, захоронение трупа индуса высокой касты вместе с трупами низкокастовых соотечественников обеспечивало еще большие проблемы в посмертии…