Владимир Потёмкин - История димломатии, том 1

17 апреля английский и французский послы представили Горчакову свои ноты; два дня спустя, 19 апреля, Горчакову была вручена и австрийская нота.

Резче всех выступила Англия. С 1 июля 1859 г. пост англий­ского министра иностранных дел занимал лорд Джон Россель. Он принадлежал к тому поколению английских государственных людей, которое, уже начиная с русско-турецкой войны 1828 — 1829 гг., догадывалось о внутренней слабости русского государ­ственного организма. Лорд Россель, уверенный в том, что Россия в 1863 г. не в состоянии вести новую войну против Англии и Франции, решил действовать на нее прямым устрашением. Исходя из ложного тезиса, будто Александр I в 1815 г. обязался перед Венским конгрессом дать Польше конституцию, Россель развил в своей ноте ту мысль, что Россия, не давая Польше по­литической самостоятельности, исключает себя из общения с цивилизованным миром. Французская нота в более вежливых тонах, чем английская, указывала на всеевропейское значение польского вопроса и предлагала перенести его на новый евро­пейский конгресс. Австрийская нота ограничивалась вялыми рассуждениями о беспокойстве, которое вносит неразрешенный польский вопрос в жизнь Габсбургской монархии, а также самой России и Пруссии.

Начались совещания у царя. С одной стороны, возникали опасения, не подготовляется ли вновь против России «крымская комбинация», т. е. не грозит ли России война с Англией, Фран­цией и, может быть, с Австрией; к такой войне Россия была решительно не готова ни в военном, ни в финансовом отноше­нии. С другой стороны, уступить требованиям трех держав, да еще при почти нескрываемой угрозе со стороны двух из них, значило подвергать риску целостность Российской империи. Согласиться на конгресс было равносильно тому, чтобы зара­нее примириться не только с отделением Царства Польского, но и с неизбежной постановкой вопроса о Литве, Белоруссии и Правобережной Украине. Александр II, нередко терявшийся в трудных условиях, в данном случае решил не сдаваться. Ноты были вежливо отклонены, но, по совету Горчакова, была торжественно обещана амнистия польским инсургентам, если они в условленный срок сложат оружие.

Однако восстание в Польше и Литве все более разраста­лось. В России нарастало большое возбуждение. В Петербург летели адресы, заявления, резолюции, которые требовали отклонения вмешательства иностранных держав. В среде дво­рянства и купечества разгорались шовинистические страсти.

Но и в белорусском и украинском крестьянстве польские притязания вызывали лишь ожесточение.

Французский посол в Петербурге герцог Монтебелло, по­томок знаменитого наполеоновского маршала Ланна, и анг­лийский посол лорд Нэпир внимательно наблюдали за всем, что происходит в России. Они настойчиво доносили в Париж и Лондон о том, что Россия ни в каком случае не уступит без вооруженной борьбы. Если Англия и Франция, писали они, не собираются воевать, тогда лучше всего бросить опасную затею. Оба посла прибавляли от себя совет: прекратить игру с огнем.

Хотя Наполеон III и не желал воевать в тот момент (он достаточно занят был только что начатой войной в Мексике), он тем не менее не внял предостережениям своего посла. На энергичное противодействие России его подбивали из Англии как Пальмерстон, так и Россель. Оба лорда еще меньше, чем Наполеон III, были расположены в тот момент воевать с Рос­сией, но, натравливая французского императора на Александ­ра II, они на время выводили из строя двух своих опасных соперников. При этом Англия решительно ничем не риско­вала: русский флот как боевая сила в тот момент был почти равен нулю. Решено было представить русскому правительству новые ноты. Эти новые ноты 1863 г. были еще более угро­жающими, чем апрельские. От России не только требовали согласиться на созыв конгресса великих держав для решения польского вопроса; в виде предварительных мер, царю рекомен­довалось: во-первых, провозгласить в Польше общую амнистию, не ставя ее в зависимость от окончания вооруженного восстания; во-вторых, созвать представительное собрание в Польше; в-третьих, даровать Польше местную автономию; в-четвертых, обеспечить права католической церкви; в-пятых, ввести поль­ский язык в правительственные учреждения и учебные заве­дения в Царстве Польском; в-шестых, издать удовлетворяющие поляков новые правила о рекрутских наборах. На этот раз ко­лебаний ни у Горчакова, ни у Александра II не было. Согла­ситься на все это, да еще вдобавок на конгресс, означало при­знать полное политическое поражение империи. Горчаков при­нял ноты и объявил, что державы получат от него письменный ответ. В июне 1863 г., т. е. примерно через месяц после вру­чения нот, последовали три ответные депеши Горчакова рус­ским представителям: барону Бруннову в Лондон для передачи английскому правительству, барону Будбергу в Париж для передачи французскому императорскому правительству и Балабину в Вену для передачи Францу-Иосифу. Ответ был резко отрицательный. Польский вопрос объявлялся делом, касаю­щимся исключительно России, но не Европы. Все требования отклонялись решительно и безусловно.

Англия и Наполеон III попали в трудное положение. Сна­чала лорду Росселю и французскому императору показалось целесообразным, чтобы их представители попробовали еще устно припугнуть Горчакова. Дело в том, что английское и французское правительства, своими выступлениями спровоци­ровав поляков на отказ от амнистии и на продолжение безна­дежного восстания, тем самым взяли на себя тяжкую ответствен­ность за жестокие репрессии царского правительства: муравьевское кровавое усмирение было летом 1863 г. в полном хо­ду. Принять поэтому дипломатическую пощечину от Горча­кова и никак на нее не реагировать казалось невозможным. И вот лорду Нэпиру и герцогу Монтебелло, которые с самого начала считали польское дело безнадежным, а вмешательство западных держав бесцельным и рискованным, пришлось направлять по адресу Горчакова угрозы, в которые они сами не верили, и проявлять возмущение, которого не ощущали. Горчаков, на этот раз уже окончательно удостоверившись, что никакой военной интервенции в пользу поляков не будет, снова отвечал послам самым категорическим отказом. Смысл его элегантных французских фраз сводился к одному: никакого вмешательства Россия не потерпела в апреле, когда еще восста­ние продолжалось, не потерпит подавно и теперь, в июле, когда оно уже окончательно догорает.

Тогда Англия и Франция решили сделать новую попытку спастись от грозившего им полного дипломатического пораже­ния. В нотах, переданных ими русскому правительству 3 авгу­ста, они заявили, что считают русское правительство единствен­ным виновником польского восстания. Напрасно Россия не же­лает следовать советам западных держав: пусть она винит са­мое себя за серьезные последствия, которыми грозит в даль­нейшем восстание.