Владимир Потёмкин - История димломатии, том 1

В войне за независимость, кроме английских колоний, принимали участие Англия, Франция, Испания, Голландия. К ней косвенно имели отношение и те державы, которые при­мкнули к вооруженному нейтралитету. Таким образом, она была событием мировой истории. Отказ Соединенных штатов от союза с Францией в 1793 г., в период революции во Франции и ее борьбы с Англией, имел большое значение для европейской истории. Приобретение Луизианы в 1803 г., участие Соединен­ных штатов в 1805 г. в войне в Средиземном море против корсаров алжирского бея, захват Флориды, доктрина Монро, война с Мексикой, роль Соединенных штатов в период граж­данской войны, дальневосточная экспансия Соединенных штатов в 40-х — 60-х годах, — все это были события, сыг­равшие свою роль в мировой истории.

Если поставить вопрос, внесла ли американская дипломатия что-либо принципиально новое в историю этого института, то на него нужно ответить следующее: за исключением 70-х го­дов XVIII века и периода 1863—1865 гг., американская дип­ломатия своими методами и целями мало чем по существу от­личалась от дипломатии Старого Света.

После Парижского мира Наполеон III казался некоторое время суперарбитром Европы. Так его называли тогда не только придворные льстецы, но и многие авторитетные буржуазные публицисты за границей.

В первые два-три года казалось, что и Пальмерстон в Анг­лии счел за благо забыть о коварном поведении Наполеона на Парижском конгрессе и старался лишь, чтобы император не вздумал итти дальше по опаснейшему для Англии пути сбли­жения с Россией. А это сближение быстро прогрессировало. В России тотчас после Парижского конгресса министерство иностранных дел перешло из рук Нессельроде в руки князя Александра Михайловича Горчакова.

Это был человек умный, проницательный, с широким круго­зором. Горчаков, конечно, не блистал глубиной образования, но ближайшую к современности дипломатическую историю Европы знал хорошо. Характера он был довольно независи­мого, за что его не терпел и долго не давал ему ходу канцлер Нессельроде. Вот что припомнил по поводу его назначения из­вестный эмигрант 50-х и 60-х годов, сотрудник герценовского «Колокола» князь Петр Владимирович Долгоруков: «В 1825 го­ду князь Горчаков взял отпуск в Россию на несколько меся­цев; проезжая через Псковскую губернию, он свернул с дороги, чтобы посетить опального товарища своей юности знаменитого Пушкина, в то время сосланного в деревню отца своего, в село Михайловское, и жившего там под надзором местной полиции. Со стороны двадцативосьмилетнего дипломата, ехавшего в Петербург в аракчеевскую эпоху, поездка в деревню для посе­щения опального друга была весьма благородным поступком». Пушкин, его лицейский товарищ, писал потом об этом поступке Горчакова: «Фортуны блеск холодный не изменил души твоей свободной».

Горчаков держался несравненно независимее с Александ­ром II, чем Нессельроде с Николаем.

Он изложил основы своей политики и в докладе Александ­ру II тотчас после своего назначения и в циркулярных нотах, ко­торыми оповестил Европу о предстоящей дипломатической роли России. «La Russia se recueille» («Россия сосредоточивается»); Россия воздерживается от активного вмешательства в европей­ские дела; Россия оправляется от потерь и понесенных жертв. Это — одна основа будущей политики. Другая состоит в том, что Россия отныне не намерена жертвовать своими интересами для поддержания принципов Священного союза и считает себя совершенно свободной в выборе своих будущих друзей.

Эти основы политики Горчакова как нельзя более соответ­ствовали тенденциям дипломатической деятельности Наполе­она III после Парижского конгресса.

С одной стороны, Россия предоставляла французскому им­ператору полную свободу рук; с другой — Горчаков явно и с ударением намекал на Австрию, когда говорило разочаровании России в своих былых союзниках по Священному союзу. А, между тем, перед Наполеоном III постепенно вырисовы­валась новая задача, разрешение которой должно было при­ нести ему не только новые военные лавры, но, в противополож­ность Крымской войне, также и большую территориальную добычу. Речь шла об изгнании Австрии с Апеннинского полуострова.

Обстоятельства складывались очень благоприятно для замыслов французского императора. Отношения с Россией после Париж­ского мира улучшались чуть не с каждым месяцем. В 1856 г. на торжества коронования Александра II в Москве Наполеон III послал одного из самых доверенных своих лиц, графа де Морни, который еще во время Крымской войны говорил о необходимости поскорее мириться. Народу, окру­жавшему в день обряда коронования Успенский собор и весь Кремль, бросилось в глаза, что Морни в сопровождении всей свиты остановил свои кареты очень далеко от собора, и все французское посольство с непокрытыми головами прошло пешком довольно длинный путь. Другие посольства так не поступали. В дальнейшем Морни не переставал выказывать исключительное почтение к царю. Всюду, по любому поводу и без всякого повода Морни не переставал говорить о пользе Франко-русского союза для обеих империй и о том, что этот союз может дипломатически господствовать в Европе и во всем мире. Аристократия в Петербурге приняла графа Морни очень хо­рошо. Женившись на русской (княжне Трубецкой), французский посол стал и в Москве и в Петербурге совсем своим челове­ком. Царь явно к нему благоволил и принимал его запросто. Морни удалось без труда добиться нескольких ценных эконо­мических льгот для французских капиталистов в России, и он торжествуя, доносил Наполеону в Париж: «Я вижу в России рудник для французской эксплоатации».

Но создать франко-русский союз Морни не удалось. При­чин неудачи было несколько. Во-первых, для создания франко-русского союза требовалось расторгнуть союзные отношения, продолжавшие соединять Англию и Францию и после Крымской войны. А принять Россию в этот союз Англия ни за что не хо­тела, да и России подобный «тройственный союз» был не нужен. Ведь враждебные происки Пальмерстона против России продол­жались и на Кавказе, и в Персии, и в Турции, и в других ме­стах. Во-вторых, Наполеон III сам сильно повредил делу, про­водимому графом Морни, обнаружив при личном свидании с Александром II, что он заинтересован вопросом эмансипации Царства Польского. «Со мной осмелились заговорить о Поль­ше», — с раздражением заявил царь своим приближенным об этом инциденте.