Стивен Кинг - 11.22.63

Кто-то — почти наверняка Бухе — прислал Джорджа и Джинни де Мореншильд забрать остаток вещей Марины. Наверное, Бухе вычислил, что они единственные, кто способен повлиять на Ли без его физического укрощения.

— Да будь я проклят, если хоть что-нибудь отдам! — орал Ли, забыв о соседях, которые алчно слушали каждое словцо. На шее у него напряглись жилы; лицо вновь раскраснелось; он буквально пылал. Как он, вероятно, ненавидел это свое свойство краснеть, словно та девушка, которую поймали во время передачи любовной записки.

Де Мореншильд выбрал тактику урезонивания.

— Друг мой, ты просто подумай. Так у тебя еще останется шанс. А если она обратится в полицию… — он пожал плечами и поднял руки к небу.

— Тогда дайте мне время, — сказал Ли. Он оскалил зубы, но это выражение как можно дальше в мире лежало от человеческой улыбки. — Так я буду иметь время распороть ножом каждую из ее одежек и разломать каждую игрушку из тех, что надарили те жирные коты, чтобы подкупить мою дочурку.

— Что там такое? — спросил у меня какой-то юноша. Ему было лет двадцать, он подъехал на «Швинне»[557].

— Семейная ссора, я так думаю.

— Осмонт, или как там его фамилия, это же он? Русская леди его бросила? Своевременно, я бы сказал. Этот парень натурально бешеный. Он комми, вы это знали?

— Кажется, я что-то такое слышал.

Ли тронулся вверх по ступенькам своего крыльца, высоко держа голову, с прямой спиной — чисто Наполеон ретируется из Москвы, — когда его резко окликнула Джинни де Мореншильд:

— Прекрати свои трюки, ты, придурок!

Ли обернулся к ней, с широко раскрытыми глазами, не веря…сильно пораженный. Перевел взгляд на де Мореншильда, словно докоряя ему: «Или вы не в состоянии контролировать собственную жену», но де Мореншильд не произнес ничего. Он просто удивленно смотрел. Смотрел, словно уставший собственным опытом театрал, которому выпало увидеть пьесу, которая неожиданно оказалась довольно неплохой. Не прекрасной, далеко не Шекспир, но вполне приемлемой вещью, чтобы как-то убить время.

Джинни:

— Если вы любите свою жену, Ли, ради Бога, прекратите чудить, словно разбалованный сопляк. Ведите себя пристойно.

— Вы не имеете права говорить со мной таким тоном. — У шокированного Ли вылез наружу его южный акцент. «Не имеете» прозвучало, как «не’еете», а «говорить» — как «гоу’ить».

— И имею, и буду, и сейчас говорю, — оборвала его она. — Дайте нам забрать ее вещи, или я сама сейчас вызову полицию.

Ли сказал:

— Джордж, прикажите ей заткнуться и не совать нос в чужие дела.

Де Мореншильд искренне расхохотался:

— Сегодня ты наше дело, Ли. — А дальше продолжил серьезно. — Товарищ, я теряю уважение к тебе. А теперь разреши нам войти. Если ты ценишь мою дружбу так, как я ценю твою, разреши нам сейчас же войти.

Плечи у Ли опали, он отступил в сторону. Джинни промаршировала вверх по ступенькам, не подарив ему ни одного взгляда. Но де Мореншильд задержался, схватив Ли, который вдруг оказался болезненно худым, в крепкие объятие. Через мгновение Ли обнял и его. Я понял (чувствуя жалость напополам с отвращением), что мальчик — а он и был на самом деле всего лишь пареньком — начал плакать.

— А что, эта парочка, — спросил парень с велосипедом, — пидары?

— Конечно, пидары, — ответил я. — Только не в том смысле, который вы имеете ввиду.

В конце того же месяца, возвратившись после очередного проведенного с Сэйди уик-энда, я узрел, что Марина и Джун вновь живут в той похабной дыре на Элсбет-стрит. На протяжении какого-то времени в семье властвовал мир. Ли ходил на работу — вместо сбора алюминиевых дверей, он теперь занимался творческим делом, увлекся фотографией, и возвращался домой иногда с цветами. Марина встречала его поцелуями. Как-то она показала ему переднюю лужайку, откуда она убрала весь мусор, и он ей зааплодировал. Она радостно засмеялась, и благодаря этому я увидел, что зубы у нее теперь отремонтированы. Не знаю, насколько к этому приложил руку Джордж Бухе, но думаю, что было дело.

Я наблюдал эту сцену с угла улицы и вновь вздрогнул от скрипучего голоса старой леди с ходунками.

— Долго это не продлится, это же ясно.

— Может быть, вы правы, — согласился я.

— Он в конце концов может ее убить. Видела я уже подобное. — Глаза из-под той ее электрической прически смотрели на меня с холодным пренебрежением. — А ты и не пошевелишься, чтобы вмешаться, так же, пай-мальчик?

— Шевельнусь, — ответил я ей. — Если дела зайдут очень далеко, я вмешаюсь.

Это было обещание, которое я надеялся сдержать, хотя и не ради Марины.

После Дня благодарения и обеда у Сэйди настал новый день, и в моем почтовом ящике оказалось послание от Освальда, хотя подписано оно было именем А. Хидель. Этот псевдоним упоминался в заметках Эла. Буква «А» означала Алик, так ласково называла его Марина, когда они еще жили в Минске.

Послание меня не встревожило, поскольку его, похоже, получили все жители этой улицы. Прокламации были напечатаны на ярко-розовой бумаге (вероятно, сворованной на настоящем месте работы Освальда), потом с десяток таких листов, как я видел, трепетали в водостоках. Жители далласского района Дубовый овраг не славились тем, что бросают мусор в надлежащие места.

ПРОТЕСТУЕМ ПРОТИВ ФАШИСТСКОГО 9-го КАНАЛА

ДОМА СЕГРЕГАЦИОНИСТА БИЛЛИ ХЕРГИСА!

ПРОТЕСТУЕМ ПРОТИВ ГЕНЕРАЛА-ФАШИСТА ЭДВИНА УОКЕРА

Во время вечерней телетрансляции так называемого «Христового похода» Билли Джеймса Хергиса 9-й канал предоставит эфирное время ГЕНЕРАЛУ ЭДВИНУ УОКЕРУ, фашисту, который подбивал ДжФК вторгнуться в мирную страну Кубу, тому, который вызвал брожение по всему югу своими «ПРИЗЫВАМИ НЕНАВИСТИ» против черных, против десегрегации. (Если вы сомневаетесь в правдивости этой информации, почитайте «Телегид»). Эти двое человек стоят за то, против чего мы дрались во Вторую мировую войну, и их фашистским ШАБАШАМ не место в телеэфире. ЭДВИН УОКЕР был одним из тех белых расистов, которые старались помешать ДЖЕЙМСУ МЕРЕДИТУ учиться в «ДОБРОЙ СТАРОЙ МИСС». Если вы любите Америку, протестуйте против предоставления эфирного времени людям, которые проповедуют НЕНАВИСТЬ и НАСИЛИЕ. Напишите письмо! А еще лучше, приходите на 9-й канал 27 декабря в сидячий пикет!

А. Хидель

Президент движения «Руки прочь от Кубы»

филиал в Далласе — Форт-Уорте

Я мысленно отметил ошибки в его правописании, потом сложил прокламацию и спрятал в сейфик, в котором держал свои рукописи.