Надежда Попова - По делам их
— Мы пришли, наконец? — уточнил он тихо, и Маргарет, приподняв к нему лицо, улыбнулась.
— Да. Теперь уже скоро.
От того, чтобы обернуться на пыхтящего князь-епископа, он удержался…
Пятно света впереди, приблизившись, разрослось, и взору открылось пространство самой настоящей комнаты — со скобами для факелов в стенах, с каменными нишами; у дальней стены высились несколько резных стульев. Аромат, который он ощутил еще на подходе, разносился из курильниц, установленных вдоль стен — их было с десяток, и в самой комнате запах стал просто одуряющим.
Центр комнаты занимала каменная плита с выбитыми в ней петлями, в которых весьма недвусмысленно укрепились четыре ремня.
— Subitum est[181], - ухмыльнулся князь-епископ, перехватив его взгляд, устремленный на жертвенник; Курт сжал пальцы Маргарет на своей руке, отступив чуть в сторону от слишком близко стоящего солдата. — Пес лающий; неплохая замена агнца кроткого.
Подумать о том, как повести себя, о том, что подобные подозрения до сего мгновения его, в сущности, и не покидали, Курт не успел — стоящий позади князь-епископа солдат коротко замахнулся и крепко, точно стукнул святого отца по макушке.
— Он знал, что на моем ритуале должна быть жертва, — услышал он голос Маргарет рядом — точно издалека, из тумана над ночной рекой; он стоял неподвижно, глядя на распростертое в беспамятстве брюзглое тело на каменном полу. — Если бы я не направила его внимание на кого-то другого, возникло бы множество ненужных препон.
— Понимаю.
Голос прозвучал несколько сухо, и Маргарет вздохнула, ничего, однако, не сказав, лишь снова сжала пальцы на его руке. Не проговорил ни слова, к удивлению, и герцог — просто метнул в их сторону ледяной взгляд и обернулся к телохранителям, деловито пристраивавшим бесчувственное тело на каменную плиту.
— Здесь не видно луны, — чтобы сменить тему и забить хоть чем-то не нужные сейчас мысли, заметил Курт, глядя, как солдаты в четыре руки полосуют одежду святого отца, раскрывая окружающему миру волосатый белый живот, похожий на заплесневевший студень. — Как ты узнаешь, что настало нужное время?
— Я узнаю, — уверенно и просто отозвалась Маргарет. — Я уже ощущаю ее, и минуту, когда все должно свершиться, я просто почувствую.
Ее последние слова словно потонули в вязком, пропитанном благовониями воздухе, и по спине вновь пробежал холод, точно кто-то в жаркой комнате распахнул два окна, дав волю ветру — ледяному, пронизывающему. На миг в голове помутнело, и пальцы непроизвольно стиснулись в кулаки…
Когда наваждение ушло, Курт сказать не мог — через миг ли, через минуту или, быть может, больше; встряхнув головой, он выпустил руку Маргарет, отступив и глядя на неведомо откуда возникшего человека в простой, похожей на монашескую, одежде с глубоко надвинутым капюшоном — тот сидел на одном из стульев у противоположной стены, сидел спокойно, безучастно, будто был там всегда, с того мгновения, как присутствующие здесь люди вошли в эту каменную комнату под землей.
— Как вы… — начал Курт и осекся, прерванный тихим и каким-то равнодушным смехом.
— Subitum est, как сказал несчастный святой отец, — отозвался тот, поднимаясь; теперь стали различимы руки — немолодые руки видавшего жизнь человека, изборожденные глубокими морщинами и пятнами. — Вы все же пришли, ваше сиятельство?
Герцог хмыкнул, стараясь держаться невозмутимо, однако замешательства и некоторой опаски в его лице не увидеть было нельзя.
— Я привык контролировать свои вложения, — сказал он твердо. — Если бы не эта привычка, я бы давно разорился; здесь же, в настоящей обстановке, collocatio[182] связуется со слишком большими рисками, а я себе этого позволить не могу. К прочему, присутствие здесь некоей личности развеяло бы последние сомнения, если б таковые имелись, относительно необходимости моего личного присутствия.
— Надеюсь, — мягкий, тихий шепот был похож на тонкую иглу, все глубже погружающуюся в спину — до самого сердца; герцог поежился, — что вашего благоразумия достанет для того, чтобы отложить на более подобающее время все то, чему здесь и теперь не место.
— Я лишь хочу держать под надзором то, в чем заинтересован, — отозвался фон Аусхазен, отведя взгляд, и капюшон молча кивнул, обратившись теперь уже к Курту; он пожал плечами.
— У меня нет повода затевать свару.
— Хорошо. — Морщинистая рука чуть приподнялась, поманив за собою, и требовательный шепот произнес: — Идем, Маргарет. Пора.
— Стой, куда? — растерянно переспросил Курт, перехватив ее за руку; та остановилась, обернувшись, и легко коснулась губами его щеки.
— Я должна подготовиться, — пояснила Маргарет с улыбкой. — Ничего не бойся, все как надо.
— Ты уходишь?
— Я вернусь через несколько минут, — заверила та; обернувшись на вновь застывшую, как камень, фигуру, похожую на бесплотную серую тень, она понизила голос до едва слышного шепота, приблизив губы к самому уху. — Я рада, что ты будешь здесь. Что ты будешь со мной сегодня. Для меня это много значит.
— Да, — таким же чуть различимым шепотом откликнулся Курт. — Для меня тоже.
— Пора, — выдохнула Маргарет, с усилием, почти рывком, высвободив руку, и, не оборачиваясь, исчезла в темноте единственного выхода из каменной комнаты.
В комнате осталась тишина, вновь все та же склепная, мертвая тишина; на себе Курт ощущал пристальный взгляд герцога, но на него не обернулся — он смотрел на каменную плиту с привязанным к ней человеком, прислушиваясь к себе и отмечая уже почти равнодушно, что в душе ничто не вздрагивает при мысли о том, что ждет его в скором времени. Князь-епископ сейчас вообще мало напоминал человека; на плите лежала растянутая для потрошения свинья, перекормленная, расплывшаяся…
— Поневоле задумаешься — а каково мое-то будущее; верно?
От голоса фон Аусхазена позади Курт вздрогнул и отступил чуть в сторону, обернувшись; тот усмехнулся.
— Вам не страшно, майстер инквизитор, вручать свое завтра взбалмошной ведьме, одолеваемой неутолимой жаждой власти?
— Подбиваете меня в панике бежать отсюда? — поинтересовался он сухо; тот тихо засмеялся.
— Ну, что вы, майстер инквизитор, подобная слабость не в вашем характере… К тому же, дверь наружу заперта, да и пути назад вы сами не отыщете. Я лишь хотел заметить, в какую неспокойную жизнь вы войдете сегодняшней ночью. И не говорите мне, что сейчас, глядя на это, — узловатый крепкий палец в пыльной перчатке брезгливо качнулся в сторону неподвижного тела, — вы не думали о том, какая судьба ожидает вас самого. Молчите?.. Стало быть, я прав.