Николай Андреев - Рыцари Белой мечты (Трилогия)
— Она будет созвана в ближайшее время, после мирной конференции. Уверяю, что закон будет соблюдён как по форме, так и по смыслу. Я даю Вам слово Председателя Четвёртой Государственной Думы.
— Благодарю Вас, Михаил Владимирович, — щёголь отвесил поклон. — Благодарю. Вся Россия ждёт знаменательного дня открытия новой Думы.
Через считанные секунды ушлый газетчик оказался оттеснён своими менее церемонными коллегами по цеху. Родзянко вновь оказался погребён под целым валом вопросов. Доставалось и его товарищам по Совету министров. Например, от Гучкова требовали сведений то о скорой демобилизации, то о судьбе Проливов, то о возможных приращениях территории империи. Какой-то провинциал, говоривший с сильным польским акцентом, интересовался возможность дарования Польше самостоятельности, как то пообещали ещё в самом начале войны.
Ещё не полностью оправившийся от очередной болезни, Гучков неимоверно устал. Он даже пошатнулся, слушая вопрос поляка. Тут-то ему пришёл на выручку Милюков. Радовавшийся не меньше Родзянко тому, что оказался в центре внимания, привыкший в политике скорее к говорению, чем к деланию, министр иностранных дел взял слово.
— Думаю, что я лучше сумею ответить Вам. Как уже было мною не раз сказано…
Гучков благодарно кивнул Милюкову и направился прочь, в своё купе. Там он с удовольствием буквально свалился на диванчик, растянувшись на нём. Даже пиджак он не снял: был настолько утомлён. До марта прошлого года он никогда не думал, что простое говорение может быть весьма изматывающим. Однако же — ошибся: не просто изматывающей, прямо-таки потихоньку убивающей. Большинство дел он свалил на плечи давнего своего друга, генерала Поливанова, но и оставшиеся требовали чрезвычайного напряжения сил. Ему нелегко было в этом признаться (пусть даже самому себе), но порой Гучков думал: а не слишком ли много критики доставалось от него николаевскому правительству? Этакую-то махину поднять, заставить крутиться чёртовы шестерёнки!
Кашель сотряс всё тело Гучкова, заставив скорчиться.
— Проклятье…Проклятье…Как мне надоела эта проклятая служба…Как мне она надоела…
— Ваше Сиятельство, не изволите чего-нибудь?
Из приоткрытой дверцы купе на Гучкова уставился проводник вагона, в сверкавшей начищенной ливрее и со сверкавшей ещё более физиономией: тоже, видать, старался, чистил, драил с утра, чтоб "Их Сиятельства" довольны были.
"До чего же противно".
— Ступай, голубчик, ступай, ничего не требуется, — отмахнулся Гучков. принимая сидячее положение.
Он всмотрелся в своё отражение в зеркале, висевшем напротив. В бороде стало ещё больше седины, на лице — морщин, а в глазах почти не осталось былого огня.
— Эх ты, а ещё банковский делец называется, — обратился к своему отражению Гучков. — Великий политический деятель…Сподвижник и всё такое прочее…Ну, неужели не ты остался вместе с ранеными госпитале, когда наша армия отступала на Дальнем Востоке? Разве не ты поддерживал Столыпина, когда на него со всех сторон кричали и вопили? Разве не ты сверг Николая? Зря сверг…Прежде было хоть кого винить в неудачах и нарушении законности, теперь же ты сам за всё в ответе…Да уж…Горе-министр…А может, не побояться- и уйти? А? На пике славы? Сразу после окончания мирной конференции? Гучков сделал своё дело — Гучков может уходить. Фанфары, участие в новой Думе, снова на пике популярности. А? Ещё не всё так плохо?
"А как регент-то нас вокруг пальца обвёл, смотри-ка! Не зря я выступал против участия Великих князей в армии и политике, не зря! Это ж надо, использовал нас как револьверы. Нет, как ружьё, которое у Чехова всегда выстрелит в нужный момент. Пытается контролировать всё и всех. Это ему удавалось во время войны, но сейчас? Общественность потребует созыва Государственной Думы, Совет возьмёт своё, тогда-то и посмотрим, что да как. Тем более была хорошая идея о создании новой партии с Родзянко…Да, что он там говорил о Демократическо-парламентской партии или как-то так? В преддверии выборов это будет очень полезно. И надо будет восстановить связь с друзьями. Досмотр и перлюстрация, двойные-тройные кордоны вокруг Ставки — здесь не поработаешь. Согласительная камера, не иначе. С ударением на камеру и с периодическим забвением "согласительной".
— Но сейчас — отдых, только отдых…Так ведь? — отражение подмигнуло. — Отдых…
К сожалению для военного и морского министра, тому поспать совершенно не дали.
— Александр Иванович, милейший, я Вас не разбудил?
В купе горели электрические лампы: снаружи уже давным-давно наступила ночь. Милюков устроился на диванчике напротив. Неизменное пенсне Павел Николаевич протирал кусочком замшевой тряпочки, которую всегда и везде носил в кармашке пиджака — это была привычка, выработанная долгими лекциями перед студентами и товарищами по партии. Лицо его источало уверенность и бодрость. В глазах полыхали бесенята радости.
— Разбудили, — без обиняков ответил Гучков. — Павел Николаевич, я бы на Вашем месте выспался как следует.
— Вот и Николай так думал, пока мы работали, — тонко улыбнулся Милюков. — Однако же видите, как всё вышло? Старому деспоту устроили заграничное турне, а мы правим балом.
— Мне, кажется, послышалось, — тихо и мягко произнёс Гучков, — Вы сказали "Мы"? Однако же следует говорить "Он". Регент то бишь.
— Пусть думает так, если пожелает. Но при необходимости мы покажем ему, кто является рупором общественности и русского народа. Вы знаете, эта ситуация живо напомнила мне дела молодости моей. О чём я только не думал сперва в ссылке в Рязань, потом — при отъезде в Софию, а позже — при поездке по Европе. Со сколькими людьми довелось мне переговорить…И пусть большую часть времени я был стеснён стенами купе, намного менее импозантного и уютного, чем это, всё же мысль моя летала свободно! Многое из задуманного мною позже воплотилось в жизнь. А тогда я был начинающим политиком, повидавшим демократические государства. Вы же знаете, даже радикалы из левых, те же Ульянов-Бланк, Брешко-Брешковская, Чайковский, князь Кропоткин. Да, интереснейшие были люди! Жаль, то смотрели достаточно узко на будущее России! У них не хватило желания — или воли — подняться над классовыми интересами. Это их, без сомнения, и погубило как политиков.
— Павел Николаевич, Вы довольно-таки оптимистично смотрите на вещи, — подавив зевок, произнёс Гучков.
— Я имею полное на это право. Величайший приз войны — Проливы — вскоре будут в наших руках, Галиция, кое-какие земли в Германии, контрибуция, репарации. Новые выборы в Думу принесут нам ещё большую поддержку.