Евгений Таганов - Рыбья Кровь и княжна

Слух об использовании ополчения в качестве черного войска между тем вскоре распространился среди новичков и порядочно взволновал их.

— Нас в самом деле пошлют как передовой полк? — набравшись смелости, в короткую передышку спросил у Дарника один из парней.

По тому, как чутко повернулись к князю головы доброй полусотни, было ясно, насколько всех это заботило.

— А это будет зависеть от вас самих, — отвечал им Дарник. — На второй день, может, и пошлю. В первый же день будете собирать по полю отрубленные руки и ноги. Вообще запомните: чем воин лучше, тем дольше он живет. И еще, зарубите на носу самое главное: никакой добычи во время боя! Все равно вы потом сдадите ее в общий котел, зато будете повешены как предатели, если во время грабежа рядом убьют вашего соратника.

Другие сотские и хорунжие терпеливо сносили новое княжеское увлечение, ожидая, когда оно надоест Дарнику. Соглядатай Корней докладывал:

— Они считают, когда ополченцев станет больше сотни, тебе самому надоест.

Князю не надоело, но после сотого ополченца он действительно сделал в своих занятиях большой перерыв — отправился с тремя ватагами оптиматов (так теперь называли его дружинников-арсов) на север в Малые Глины. Через шесть дней он вернулся оттуда всего лишь с одной ватагой. Две другие ватаги якобы отправились закладывать дальше на север новое городище, на самом же деле по секретному указанию князя они свернули на восток и стали прокладывать новую дорогу к Итиль-реке. С собой у них были две повозки и две колесницы, с тем чтобы дорога получалась пригодной не только для лошадей, но и для обоза.

Приближаясь к Липову, князь беспокоился, как встретит его жена. При отъезде он отказался брать ее с собой и теперь ожидал проявления какой-либо «бабьей» обиды. Когда Всеслава вышла с поклоном на середину Войскового Дворища и взяла под уздцы его боевого коня, он вздохнул с облегчением — приличие было соблюдено. Однако вскоре возле князя оказался Корней, который шепнул ему на ухо:

— Княжна выслала в Короякскую Вежу Зорьку вместе с твоим сыном.

Ничем не выказав охватившей его крайней взбешенности, Дарник в тот же вечер ответил княжне по-своему: ушел бражничать в гридницу с молодыми вожаками и не возражал, когда те пригласили на пиршество городских плясуний. Потом, притворясь изрядно пьяным, уединился до утра с одной из них в оружейной кладовой. Наутро с пристрастием разбирался с десятским, сопровождавшим в ссылку Зорьку, тот пытался всячески оправдаться:

— Всеслава сказала, что будет править в Липове, когда ты уйдешь в поход, поэтому ее распоряжения должны выполняться как княжеские.

— Теперь узнаешь, чем ее приказы отличаются от моих, — мрачно закончил допрос Рыбья Кровь.

И десятский со своими туповатыми подчиненными на год был отправлен за двести верст в крепостной гарнизон Северска. Не удовлетворившись этим, князь следующие вечер и ночь провел в посаде Липова у Черны, некогда названной так родичами-шутниками за молочно-белую кожу и пушистую гриву золотистых волос. Чтобы уберечь себя от сварливости вспыльчивой наложницы, он прихватил с собой богатые подарки, полусотского арсов и двух тиунов. Черна, получив столь весомое доказательство своего превосходства над своей извечной соперницей Зорькой, сразу все ему простила. У себя на дворище она держала мастерскую по вышиванию знаков различия на рубахах, прикрывающих доспехи дарникских воинов, и покрасоваться перед полудюжиной рабынь-работниц хлебосольным приемом главных людей Липова тоже оказалось нелишним. С особым удовольствием Черна показывала гостям двухлетнего Смугу, дарниковского первенца, названного так в честь бежецкого деда Дарника. Под утро в постели она все же вспомнила, что надо немного поскандалить, но князь давно знал безотказное средство против этого: дважды больно укусил ее за плечо, и наложница радостно запищала, принимая его укусы как высшее любовное признание.

Третью ночь Дарник провел на дальней Воеводине у Саженки, бывшей ученицы вожацкой школы, с которой два года назад провел целый военный поход. Необычно высокая и худая, она представляла собой не самое лакомое девичье блюдо, зато никто из женщин не интересовался так военными делами, как Саженка. Помнила по именам и характерам большую часть его воинства и об одном этом могла говорить добрые сутки. А претензия к князю у нее всегда имелась только одна:

— Хочу снова с тобой в поход. Ну разве тебе было плохо тогда со мной?

Сколько раз его подмывало бросить ей:

— Да, плохо, потому что ты и не любовница, и не боевой товарищ, а что-то третье.

Однако такое женщинам не осмеливался сказать даже он, самовластный липовский правитель. Вместо этого как всегда выкручивался:

— Я пойду с конной хоругвью, без повозок и сундуков (сундуками у них назывались дощатые домики на колесах). Хочешь, чтобы я спал с тобой на глазах у всех, подложив под голову седло?

— Один-то княжеский шатер ты все равно с собой возьмешь, — не дала она себя обмануть. — Просто знаешь, что арсы притащат тебе самую красивую пленницу, а я буду мешать.

— Ну вот, видишь, суровую военную правду от такой проницательной девушки никому не скрыть, — весело признался он и взамен предложил ей стать главным конюшим Воеводины — разводить и выезжать табун коней для катафрактов.

Отправленная по требованию Черны сюда, в Воеводину, Саженка вместе со своими братьями и сестрами занимались доходным ремеслом: из обрезков кожи изготавливали футляры под фляги для воды и кошели для огнива. Бойкую, подвижную девушку порядком тяготило это сидячее рукоделие, поэтому мужская работа с боевыми лошадьми несказанно ее обрадовала, тут же вытеснив из ее головы все другие заботы.

Отдавая необходимые хозяйские распоряжения, Дарник с досадой думал о возвращении в город, в свою княжескую опочивальню — бесконечно по наложницам все равно не побегаешь, как вдруг гонец из Малого Булгара привез известие о том, что брат князя Тана Алёкма выполнил свою угрозу и задержал в Гребне торговый караван липовских купцов. Лучшего выхода из своего семейного положения нельзя было и придумать.

Рыбья Кровь действовал стремительно. Рано утром прибыл в Липов, а к вечеру, прямо в ночь, из Войскового Дворища выступили три конных сотни и двинулись по южной дороге.

— Почему так спешно? — недоумевал Буртым. — Многих даже собрать не успели. А припасы? Давай хотя бы с утра в путь.

— На то и конная хоругвь, чтобы в любой момент вскочить в седло, — отвечал князь, очень довольный, что выдержал характер и так и не вошел в спальню к жене. — Если бы ждали, пока все завязочки пришьют, ни одно сражение никогда не началось бы.