Дмитрий Полковников - Опытный кролик

Против злодеев, желающих внедрится глубоко и надолго, Михаилу придется таскать с собой раствор медного купороса или ждать, когда производство ржавых скрепок по приказу Берии немедленно не наладят на особо секретных заводах.

Нет, не так боролись со шпионами в сорок первом году, выпуская инструкцию для граждан [546].

Выполнять план по валу абвер начнет после краха «блицкрига». Тогда для изготовления фальшивок не хватит подлинных бланков документов. Липа всегда должна быть липовой, а не дубовой…

— Но ты же его как-то узнал?

— Знал место, время, словесный портрет. Приблизительно — моторику поведения Дальше надо рассказывать?

Про черно-белое фото из личного дела Панов промолчал. Перебор. Попробуй, докажи пограничнику, что не он, а кто-то другой оставил жирные отпечатки пальцев на банке с недоеденной тушенкой, найденной испуганным адмиралом Канарисом в личном сейфе.

— А почему не сказал?

— Врать или честно?

— Честно! — морщась, фыркнул Михаил.

Тут вопрос риторический. Ненашев обязательно соврет, но он больше привык оценивать реакцию. Друг, черт возьми, почему не понимаешь, насколько ты отвратителен, если ведешь себя, словно паяц.

— Пока не нашел жетон, все сомневался: свой или чужой. Шансов пятьдесят на пятьдесят, но я рискнул. И пока шарил по карманам, честно говоря, струхнул.

«Да он с ума сходит», Елизаров пытался сохранить самообладание, не зная, что слова типа «введен план-перехват» вызывал постоянную усмешку граждан, сразу понимавших, что никого не нашли.

— Подрывать зачем? Мне звонили. «ГБ» считает случай за теракт.

— И что? Люди в форме никогда долго не живут. Миша, кстати, твое самое первое, заветное желание, чтобы меня убили, теперь осуществилось. И как, стало легче?

Елизаров поморщился, но думал трезво.

Он использовал Чесновицкую, как курьера в Москву. Переиграл опять. Да ты, как параноик, никому не веришь. Ему обязательно надо знать, что вывезла отсюда Чесновицкая…

— Эй, не молчи. По твоей наводке НКГБ вывозит архив из города?

— Откуда знаешь? Опять твоя, нечеловеческая интуиция?!

— Глаза мне на что? Видел же, чья машина в полночь пришла на вокзал. Ну, а кипеж, в стиле «стоять-бояться» мне хорошо знаком. Твой водитель может все подтвердить, — остудил его Ненашев, — Да и хрен с ними. Не помощники. Считаешь, тип один был парке? Миша, друг-человек, не хочешь выяснить, все ли «легальные» немцы вечером аккуратно перешли на ту сторону?

В эту субботу немцы не должны были выглядеть слишком подозрительно. «Ненужные» вчера ушли, а «нужные», придя на концерт и танцы, растворились в городе. Зачем умножать число сущностей?

Панов грохнул субъекта, оставившего мемуары, как удачно они рассовали корректировщиков по городу. Вот откуда ювелирная точность, когда ни один из важных объектов в Бресте не пострадал и заградительный огонь перед воротами возникал, когда надо, создавая ситуацию «не войти, ни выйти».

Осталось еще посадить засаду в костел, где господа диверсанты засядут с рацией, но пусть ими займутся ребята Елизарова. Еще пара дел — и на сцену должна выйти местная самодеятельность.

Хор мальчиков имени товарища Пилсудского.

— Скажем, насчет архива и я знаю. Только молчи. Хорошо, а?

Панов недоверчиво кивнул. Его вечно мутные коллеги из соседней конторы занимались черти чем, но не делом.

«Майор, что с тобой», Елизаров неожиданно осознал, какую страшную ношу, не доверяя никому, несет в себе Максим. Сколько он еще не сказал, и никогда не скажет. Вернее скажет, но ему этого не надо, так кто же он такой?

— Максим они вывозят не все и без приказа. Если немцы не начнут, очень хороший человек пойдет под суд. Ты это понимаешь?

Ненашев вздохнул и поскреб затылок.

— Ладно. Давай сначала разберемся с теми, кто еще в городе.

Пограничник посмотрел на комбата злым взглядом и резко сдернул трубку телефона. Звонил на пропускной пункт через границу, сверять дебет с кредитом.

«Бухгалтер» хренов!

— Ты прав, они еще в городе!

— Ну, так что? Эй, Юпитер, ты набычился!

Елизаров думал ровно минуту, наблюдая, как дергается щека у Ненашева. Вечно невозмутимый на вид комбат стремительно терял самообладание.

— Вторую шпалу в петлицы сам себе засунул?

— Приказ вчера был по армии. Не знаю как, но заслужил еще неделю назад, — зло буркнул Панов. И он не улыбался!

— Зато я знаю, — теперь очередь Михаила удивить Ненашева, — с той стороны ходят слухи, что здесь сформирована какая-то особая часть, сплошь из… «офицеров».

Саша напустил на себя независимый вид, но ответить не успел. Обрывая телефонный звонок, пограничник резко поднял трубку.

— Что? Где? Какое назвал время? Вот когда начнется, тогда сразу и отпустите. Нет, в отряд везти не надо!

Елизаров положил трубку.

— На второй заставе перебежчик. Поляк. Мельник, с той стороны. — Михаил оценивал реакцию свежеиспеченного майора, машинально посмотревшего на циферблат, словно сверяя время.

— Лазинский? — фыркнул Панов [547], — Раньше к старику надо было подходы искать.

«Да когда же это закончится?», едва слышно пробормотал пограничник, но Максим умудрился расслышать.

— Что закончится? Ты про войну или про меня? — Панов чувствовал, что его немного занесло. Ладно, потом придумает что-нибудь.

А Михаил лишь вздохнул в ответ.

Панов знал, что плыли с той стороны поляки, чтобы предупредить русских. Кто-то разумом и сердцем понимал, что, пусть и не родная им Советская власть, но иначе с бедой, готовящейся стать уже по-настоящему общей, не справиться.

Но как им верить? Статистика — штука суровая.

Половина засылаемых в СССР абвером и гестапо «казачков» имела польскую национальность. Тридцать процентов являлись «борцами за незалежность» Украины. Остальные граждане-лазутчики представляли собой сборный «интернационал» из националистических белорусов, литовцев, латышей, эстонцев и русских эмигрантов.

Вот и деда, бывшего солдатом русской императорской армии, долго мурыжили, пока не началась пальба. «Нет, не врал старик» отпишет кто-то потом.

Между тем, если уж не война, то провокация точно началась. В полночь Августовский погранотряд вступил в бой с немецкими солдатами на одной из застав. Вермахт провел ограниченную разведку боем.

А что касается перебежчиков из вермахта, то Панов назвал бы не меньше случаев. Жаль, с тем, кто навсегда вошел в киноисторию, плохо получилось.

«Германские солдаты, рабочие, крестьяне, мужчины и женщины! Что дал вам Гитлер? Жизнь в страхе и в нечеловеческих лишениях, голод, нищету, смерть» [548] через пять дней напишет в «Известиях» настоящий фашист и антисемит Альфред Лисков.