Николай Берг - Лёха

Вот дальше пошло тяжелее, и когда добрели до нужного места (лейтенант вывел точно, как по нитке) – выдохлись изрядно. И что особенно огорчило – Середа совсем спекся, хотя и пытался из последних сил держаться браво.

Семенов хотел сказать об этом командиру, но или тот сам сообразил, или ефрейтор его надоумил, и потому приказал Середе готовить обед к их возвращению, лагерь по возможности привести в порядок и присматривать за больным. Артиллерист из гонора и хохляцкой упертости попытался было спорить, но приказ командира был резким и к спору не располагал. К тому же была поставлена и дополнительная задача – найти среди немецких медикаментов что-либо для лечения Усова. Тут Середе крыть было нечем.

Обратно дернули налегке, потомку Березкин велел оружие оставить для охраны лагеря, что «старшина ВВС» с радостью исполнил – тащить тридцать кило для него было непривычно и он вымотался почти так же, как и раненый артиллерист. Лейтенант поглядывал на него с неудовольствием, вспоминая свой полнокровный здоровый взвод, с которым он вступил в бой совсем недавно… а теперь у него такая вот инвалидная команда, и это еще хорошо, потому как все-таки живые люди. Мертвых лейтенант не то чтобы боялся (как комсомолец, он был чужд всяких там старушечьих рассказок-страшилок, особенно в светлое время суток), но все-таки живые – совсем другое дело…

Впрочем, Березкин произвел на Семенова хорошее впечатление, да и человеком оказался вроде толковым.

Когда устроили перекур, лейтенант, поглядывая на тяжело отдувавшегося красномордого Леху, рассказал, что уже имел дело с летчиками. Ефрейтор хмыкнул и, переглянувшись с командиром, сел в дозор – чуточку поодаль от компании: видно было, что он эту историю и видел своими глазами, и слышал не раз, потому полезнее всем, если он покараулит; а лейтенант негромко начал:

– Мы тогда только окапывались, еще до первого боя дело было… Смотрим, ревет что-то – низко-низко прямо на нас самолет несется. И дымит. И второй за ним. А мы – в чистом поле, и вместо окопов – ямки только еще. Кто-то заорал: «Воздух!» – я тоже команду подал, и залегли кто куда. А первый этот самолет как грохнется на брюхо сразу за нашими позициями – пылищу поднял… я смотрю – из кабины летчик вывалился и под крыло залег. А на хвосте, сквозь пыль, вроде как красная звезда видна. Наш, значит. А второй самолет – свечкой вверх, вывернулся так и вниз летит, лупит по тому, который на земле, из всех стволов. И свастика на хвосте у него, и полоса желтая! Немец! Слышу – хлопает что-то, а это наш ротный бегом бежит, орет: «Огонь!» – и из своего ТТ по немцу на ходу стреляет. Я тоже команду подал, кто из чего по фрицу давай лупить, у Даутова в диске трассеров половина оказалась, он все разом тут же и выпулил, прямо струей такой… Красиво! Чуть-чуть не попал! Немец как увидел, что по нему стреляют, этакое сальто-мортале винтанул вбок и на бреющем утек.

Мы к летчику. А он вылез из-под крыла, отряхнулся… ну как мог, конечно: перепачкался-то он знатно, потому еще, что мокрый был от пота, словно окоп в полный профиль выкопал, – и на спине мокрое пятно, и под мышками так же, ну видно, что солоно ему пришлось. Вот и налипло на него, по мокрому-то. И улыбается, говорит: «Спасибо, пешкодралы, спасли!» Ротный подоспел, представились. Летчик – капитан Воробьев, штурмовик. Диву даться – весь самолет в дырах. Как сыр голландский! А летел! И летчик – целехонький. Потом, правда, смотрели – там вся кабина броней защищена, танк такой почти, только летает. Ротный сразу вестового послал в штаб батальона, а Воробьева этого пригласил чаю попить и закусить, значит. И нас, взводных, позвал. И политруков. Для срабатывания родов войск, как сказал. К самолету я часового поставил, сержанта Юрина, чтоб мало ли что, – и тоже туда. Воробьев этот и рассказал, что как раз делали из немецкой колонны на переправе кишмиш…

– …кишмиш – это виноград такой без косточек, – неожиданно брякнул потомок.

– В смысле?.. – удивился остановленный «на взлете» рассказчик.

– Лучше сказать – фарш. Это больше подходит под результат действия штурмовой авиации, – ответил Леха, уже, в общем, жалея, что влез в разговор. Весь его опыт общения с упомянутым видом авиации был достаточно убог – поиграл немного в леталку-стрелялку «Штурмовик Ил-2», но без джойстика там делать было нечего, и, угробив при взлете (или сразу после взлета) пару десятков своих виртуальных самолетов, от игры отказался: приобретать джойстик и всякие там педали было запарно, да и жаба душила. Впрочем, от игры осталось впечатление, что Ил-2 – лютая и необузданная машина.

– Пожалуй, поправка уместна, – подумав, согласился лейтенант и пояснил слушателям: – Там перед нами немцы плацдарм захватили и успели переправу навести. Ее штурмовики повредили и потом летали, долбили тех, кто из-за нарушенной переправы скопился на том берегу, и не давали понтоны заменить. То, что творилось там, действительно лучше назвать «фарш». Воробьев сказал, что они долбили туда этими, как их… АЖ – ампулами жидкостными! Доводилось видеть? – повернулся он к Лехе.

Менеджер отрицательно помотал головой. Все-таки зря он влез с виноградом этим дурацким, будет теперь этот субчик его дергать…

– Как Воробьев объяснил – это такие жестяные или стеклянные шары на литр-два зажигательной смеси. Сама загорается, как шар об землю разбивается, потом не потушить никак, самовозгорающаяся, представляете? Высыпают такие в гущу, потом все полыхает!

Никто на этот раз не стал влезать с умными замечаниями, портящими рассказ, и лейтенант продолжил почти без запинки:

– Летчик сказал, что в этот раз отбомбились особенно удачно – и над целью никого не подбили, и внизу все горело, даже зенитки привяли и не было такого буйства, как в прошлый вылет, но ему самому досталось изрядно. Он взялся зенитки давить в самом начале, так что понавтыкали ему с земли от души – и разными калибрами, и во все места. Мотор не тянет, крылья не держат, еле-еле ползком по воздуху назад потянул. А немецкие истребители – они в драку не лезут. Пока наши из наземников вражьих кашу варят – их рядом нет. Но когда наши обратно идут – тут же появляются и подранков добивают.

– Трусливые суки! – не удержался снова Леха.

На этот раз Березкин даже как-то обрадовался этому замечанию и важно, уверенно возразил:

– Вот мы тоже вроде того сказали. А он нам в ответ, что нет, они не трусы. Тут другое. Они как торгаши в лавке, расчетливые. Им до своих наземников дела нет никакого, им важно счет себе набить. Сбил пятерых – считаешься асом. А это и почетно, и деньги платят, и ордена всякие. А если своих на земле спас – ничего не дадут, только под зенитки свои же еще и влезешь. Вот они и не лезут, а подранка добить проще, причем на счет это никак не влияет: не важно, кого и как сбил. Они и вертятся поодаль, легких побед ищут.