Гарри Гаррисон - Путь Короля. Том 1
— Я не спорю, — сказал Торвин. — Но согласись и ты, Фарман: идет война между богами и гигантами, между Одином и Локи. Редко ль бывает, что даже в тех войнах, что проходят на наших глазах, одна воюющая сторона ничем не отлична в повадках своих от врагов?..
Один за другим жрецы закивали головами. Последними это сделали Гейрульф и Фарман.
— Решено, — сказал Фарман. — Отправляйся в Эмнет, разыщи его мать и спроси у нее, от кого она прижила такого сына…
И тогда впервые заговорил Ингульф, великий знахарь, жрец Идуны:
— Ты можешь сделать одно доброе дело, Торвин, когда отправишься в Эмнет… Захвати с собой англичанку Годиву. Она по-женски поняла то же, что и мы с вами. Он пожелал спасти ее вовсе не из-за какой-то любви. Она понадобилась ему как приманка. Плохо, когда человек узнает про себя такое…
* * *Сквозь застившую сознание пелену, еще в те минуты, когда беспомощно сотрясалась его изнемогающая утроба, и чуть позже, уже придавленный собственной слабостью к постели, Шеф улавливал кое-какие свидетельства начавшихся раздоров среди его сподвижников. Был момент, когда Альфред попытался обнажить меч против Бранда, с чем последний справился со скоростью могучего пса, отметающего в сторону докучливую шавку. Потом Торвин, кажется, умолял остальных разрешить ему какую-то поездку… И все же по большей части он мог отдавать себе отчет только в том, что какие-то заботливые руки поднимают его, перекладывают с места на место, подносят ему питье, ждут, пока иссякнут очередные позывы. То были руки Ингульфа и Годивы. А вот Ханд, похоже, устранился от ухода за другом: боясь, как успел подумать Шеф, что при виде последствий своего поступка ему может изменить беспристрастность лекаря.
Теперь, когда сгущалась темнота, Шеф чувствовал себя уже гораздо лучше. Блаженная истома переполняла тело. Мгновение, и он заснет. А проснется бодрым, готовым действовать…
Но сначала должен прийти сон.
Когда же это произошло, стало ясно, что его будет воротить с души так же, как выворачивала наизнанку его внутренности тухлая и заплесневелая мертвечина Ханда.
* * *Он двигался вдоль узкой горной протоки, со всех сторон теснимой исполинскими скалами. Стояла непроглядная тьма. Дальше чем на пять-шесть футов видимости не было, и он двигался почти на ощупь. Где-то на немыслимой высоте края скалы черными клыками вгрызались в сероватый лоскуток неба. Он двигался вперед, следя за каждым своим движением: стоит один раз споткнуться, неправильно опустить ногу, и его похоронит под собой камнепад… Или он окажется один на один с существом, с которым может тягаться кто угодно, но только не смертный.
В руке его тускло поблескивает клинок. В клинке этом притаилась страшная колдовская сила: он сам, помимо воли хозяина, способен нанести смертельный удар. И вот сейчас он исходит мелкой дрожью в руке Шефа и при этом тихонько позвякивает, будто бы поминутно стукается о поверхность камня. Он, впрочем, догадывается, что все надо делать тихо. Звуки эти предназначены только для ушей хозяина. К тому же они наверняка тонут в громыхании потока, мчащегося по дну ложбины. Меч жаждет крови, но будет хранить свое нетерпение в тайне.
И как часто бывало раньше, сделав несколько движений, ощутив дыхание своей новой плоти, Шеф начинает понимать, какое обличье уготовано ему грезой. На сей раз он был настоящим великаном, широкоплечим и толстоногим; руки же в запястьях были столь огромны, что вздымались над золотыми браслетами, которыми были унизаны, а весили столько, что оставалось дивиться, каким образом они сохраняют подвижность.
И этот самый великан сотрясался сейчас от ужаса. Даже дышал он поспешно, порывисто — не потому, что спешил одолеть подъем, а потому, что был подгоняем страхом… В желудке же словно образовалась пустота, в которой гуляли сквозняки. И ощущения эти сами по себе служили источником страхов, ибо великан испытывал их впервые. Он не знал, что с ним происходит, он даже не знал, как это назвать. Смущая его, они не могли заставить его развернуться и пойти в обратную сторону. Ему неведомо было, как можно отказаться от раз начатого дела, не попытавшись довести его до конца. И однако свершения, подобного тому, которое ему предстояло, не знала вся его предыдущая жизнь и не будет знать вся последующая… И вот теперь он упорно крался вдоль горного потока, он держал наготове обнаженный меч, он знал, что уже недалеко то место, в котором он устроит засаду… Хотя при мысли о том, что будет он лицезреть, выскочив из этой засады, сердце его сжималось в хлипкий комочек.
Вернее же всего, ничего лицезреть он не будет. Даже он, Сигурд Сигмундссон, чье имя будут воспевать поэты до скончания веков, не сможет заглянуть в лицо того, кого возжелал повергнуть.
За поворотом одна сторона теснины вдруг исчезала; на ее месте всюду разбросаны были беспорядочные груды щебня; казалось, какому-то чудовищу в железном панцире невтерпеж было спуститься к водостоку, и оно обрушило, растерло скалу, навалившись на нее своею страшной тушей. Дойдя же до этого места, Сигурд встал в землю как вкопанный: путь ему преграждала невидимая стена неизъяснимой вони. Так смердят останки мертвецов, в течение двух недель со дня битвы пролежавшие на летнем солнцепеке. Однако эта вонь отдавала также копотью, пожарищем; кроме того, в нос било еще какой-то дрянью, так что казалось, стоит кому-то высечь искру, и сам запах обратится в пламя…
То был запах огромной змеи, дракона. Пожирателя зари, что обращает в тлен все живое, прыская в него своим ядом. Злобное чудовище, ползающее по земле на брюхе. Безногое…
Отыскав наконец в нагромождении камней желанную щель, герой понял, что не будет корить себя за поспешность. Ибо выяснялось, что дракон безногим был лишь для тех, кто следил за его перемещениями издали. Из-за каменной своей засады до героя доносилось теперь громоподобное шарканье, которому вторили столь же оглушительные звуки, когда вслед за одной из конечностей волочилось вперед драконье брюхо. Молва гласила, что брюхо у него кожаное. Лишь бы это оказалось так!
Герой попробовал замереть, лежа на спине, потом передумал и быстро принял новое положение. Теперь он приник к земле одним боком так, чтобы следить за продвижением чудовища, оперся на левый локоть, правую же руку с мечом осторожно отвел назад, выпростав ее вдоль туловища. Теперь верхняя часть его головы и, главное, его глаза, оказались вне прикрытия. Пустяки, он примет меня за камень, твердил себе Сигурд. Ничего другого ему не оставалось: даже он, неустрашимый Сигурд, мог лишиться последних остатков мужества, если бы продолжал лежать и ждать, когда дракон перешагнет — или не перешагнет — его тело. Нет, он должен его видеть.