Василий Сахаров - Булавин 1-2(СИ)

  Алексей Петрович посмотрел на лейб-медика, и тот, слегка поклонившись, ответил:

  - Ваше Величество, рад вас обрадовать тем, что Ефросинья Фролова не больна.

  - А тошнота откуда?

  - Это беременность.

  Сердце Алексея дрогнуло. Он вскочил с места и спросил Тверитинова:

  - Где сейчас Фрося?

  - Она отдыхает, и ее лучше не беспокоить.

  - Хорошо, подожду до вечера.

  - Государь, да не переживайте вы так. Здоровье у девушки хорошее, и патологий не обнаружено, так что через шесть месяцев мы поздравим вас с первенцем.

  - Ой, хорошо бы, - разрешая Тверитинову покинуть свой кабинет, Алексей взмахнул рукой, но врач остался на месте, и он задал вопрос: - Что еще?

  - К милости твоей взываю, государь, и о заступничестве молю.

   "И этот туда же", - подумал Алексей и спросил:

  - В чем беда?

  - По приказу патриарха Стефана, вчера был схвачен мой лучший ученик молодой цирюльник Фома Иванов. Сейчас он находится в колоднической палате при патриаршем дворе и подвергается жесточайшим пыткам, а не сегодня, так завтра, и меня схватят.

  - А есть за что?

  - Патриарх считает, что имеется, ибо мы с учениками уверены в том, что церковь слишком много власти загребла, пастыри лживы и стяжают земные богатства, монахи захребетники и дармоеды, объедающие страну, а церковные обряды, целование икон и другие, являются причиной многих болезней. Батюшка твой говорил, что ныне у нас повольно всякому, кто какую веру изберет, в такую и верить. И еще он утверждал, что всего превыше просвещение народа. А на деле получается, что это не так?

  - Ты Дмитрий батюшку покойного не вспоминай и его авторитетом на меня не дави. Он много чего говорил, и в частности, что хулители веры наносят стыд государству и не должны быть терпимы, поелику подрывают основание законов. И в "Воинских артикулах" записано, что смертью наказывается тот, кто на еретика и богохульника не доносит. Вот и получается, что вроде бы, в чем-то ты прав, а по сути, есть мерзкий богоотступник, которому самое место на костре.

  - Значит, не будет мне заступничества?

  Алексей посмотрел на поникшего лекаря, и принял решение:

  - Заступлюсь за тебя и твоего ученика, но вы должны прилюдно покаяться и три дня простоять на коленях перед иконами замаливая свои заблуждения.

  - Но внутри, в душе своей, - Тверитинов ударил себя в грудь, - мы все равно будем знать, что правы.

  - Так я тебе про то и говорю. Верь, во что пожелаешь, но молчи и не выпячивай свои идеи. Возможно, настанет день, и они будут востребованы, и очень может быть, что случится это еще при моей жизни. Ну, а если ты ошибаешься, то гореть тебе в геенне огненной за твои речи и убеждения.

  - А ты сам как считаешь, государь, есть за мной правда или нет?

  - Опасные вопросы задаешь, доктор. Не по чину они тебе, но ты меня сегодня порадовал и я отвечу. У каждого своя правда, и я надеюсь на то, что вера православная сможет избавить себя от корыстолюбцев и провести грамотную реформу своей структуры.

  - Благодарю за разъяснение, Алексей Петрович.

  - Вот и ступай.

  Медик вышел, а император сделал себе пометку в блокнотик, обязательно переговорить с патриархом о судьбе Фомы Иванова, и вызвал Филиппова. Секретарь появился сразу же. Он подошел к столу, положил на него депеши и самые важные бумаги, присланные из Сената на подпись и, отодвинув в сторону один запечатанный черной сургучной печатью пакет, произнес:

  - Письмо с Дона, от войскового атамана Кондратия Булавина.

  Кивнув головой, Алексей отпустил секретаря, вскрыл пакет, достал письмо и, прочитав его, впал в легкую меланхолию. Независимый донской атаман сообщал о том, что на его сына Никифора было совершено покушение и, вне всякого сомнения, за убийцами стояла православная церковь, а точнее Протоинквизиторский приказ и его глава архимандрит Пафнутий. Далее, Булавин писал, что рассматривает это прискорбный случай как попытку порушить мир между Россией и Доном, и просил императора держать на привязи своих бешенных псов, а если он не в состоянии этого сделать, то пусть позовет на помощь соседа, который живо их в клетку загонит. В самом конце послания шла приписка-напоминание, что на Дону нужен постоянный представитель российской дипломатической службы, который бы и занимался решением всяких неурядиц между двумя государствами.

   "Нет, определенно, проблему церкви надо решать", - подумал император. После чего встал, покинул свой кабинет и сказал Филиппову:

  - Вели готовить выезд, едем на патриарший двор. И вызови ко мне Шафирова со списками своих самых лучших и толковых людей.

  Максим Кумшацкий встал посреди огромного походного шатра, который ранее принадлежал ардебильскому наместнику, поднял кубок с вином и произнес:

  - За нашу удачу и победу!

  - За победу и удачу!

  Собравшиеся в шатре полковники регулярной донской армии и приглашенные гости, вроде меня, поддержали командарма, и выпили за завтрашний день и начало похода. После этого Кумшацкий сел рядом со мной и, понизив голос до полушепота, сказал:

  - А ты хитрец, Никифор.

  Командующий Каспийской армии уже был в легком подпитии, всех вокруг считал друзьями и находился в том состоянии, которое арабы называют "птичка", то есть его вот-вот пробьет на песни, а пока он желает поговорить. Я не против, сам пару кубков вина пропустил, и меня распогодило, так отчего бы и не покалякать с уважаемым человеком.

  - И почему ты решил, что я хитрец, дядька Максим?

  - А потому. Все вольные атаманы еще три дня назад в море вышли, за добычей торопятся, а ваш отряд чего-то ждет. Значит, вы свой план имеете и, зная твою дотошность, могу предположить, что за добычей ваша флотилия пойдет не туда, куда все.

  - Ну, это не хитрость.

  - Э-э-э, нет, именно хитрость. Ведь ты понимаешь, что персы как узнают, где казаки высадились, так все свои силы туда направят, а тут вы, раз, и захватили никем неприкрытый город. Верно ли я рассуждаю?

  - Все так.

  Хитрить я не стал, нужды в этом не было, а Кумшацкий сказал правду, наш отряд задержался в Астрахани преднамеренно.

  - И когда вы выходите?

  - Сразу после вас, дядька Максим, только вы вдоль западного берега пойдете, а мы вдоль восточного.

  - А куда нацелились? - Я промолчал и только плечами пожал, а Кумшацкий хмыкнул, и сказал: - Ну, бывай, Никифор.

  Атаман встал и снова вышел в круг. Видимо, намечалось пригласить музыкантов и певцов. Душа уходящих в поход казаков требовала продолжения банкета, а мне стало скучно и, не привлекая к себе внимания, я покинул шатер, и вышел на свежий воздух. Шум, гам, свет десятков лампад, звяканье кубков и веселые выкрики остались за спиной, а я немного постоял на месте и через лагерь Каспийской армии, направился к Волге.