Сергей Шхиян - Юродивый
— Вас? — переспросил я замерзшими губами, так что это прозвучала не слишком отчетливо. — Вас ждет дальняя дорога.
При всей очевидности ответа, он произвел на компанию большое впечатление. Теперь любопытство в их глазах сменилось на напряженное внимание. Кажется, они пытались понять скрытый смысл моих слов. Мне даже сделалось неловко, особенно, оттого что, никакого особого смысла в них просто не было. Я имел в виду, что они и так уже куда-то едут, возможно, и далеко.
— А доедем? — осмелился подать голос мужчина.
— Если будете соблюдать осторожность, то доедете, — пообещал я.
Опять установилось долгое благоговейное молчание. Мои мудрые слова обдумывали с достойным уважением. Кажется, все, что хотели узнать путники, они узнали, но почему-то не уезжали, продолжали за компанию мокнуть под дождем.
— А можно тебе, святой человек, подать милостыню? — наконец решилась спросить женщина.
— Милостыню, можно, — не раздумывая, согласился я. — Да не оскудеет рука дающего!
Тетка бросилась к подводе и принялась рыться в своих узлах. Только теперь я начал понимать, что тут происходит. Эти люди приняли меня за юродивого!
Юродивых на Руси почитали испокон веков, даже в наше просвещенное время, целая партия юродивых неизменно попадает в Государственную Думу. Правда и то, что в начале семнадцатого века они были немного другими, чем теперешние клоуны. Во всяком случае ходили босыми и пешком, а не разъезжали с мигалками на дорогих машинах.
В средние века это были люди, принимавшие на себя из любви к Богу и ближним один из подвигов христианского благочестия — юродство о Христе. Они не только добровольно отказывались от удобств и благ жизни земной, от выгод жизни общественной, от родства самого близкого и кровного, но принимали на себя вид безумного человека, не знающего ни приличия, ни чувства стыда, дозволяющего себе иногда соблазнительные действия. Эти подвижники не стеснялись говорить правду в глаза сильным мира сего, обличали людей несправедливых и забывающих правду Божию, радовали и утешали людей благочестивых и богобоязненных.
Суровый Петр Великий, подчинивший себе церковную власть, преследовал лжеюродивых, которых предписывалось помещать в монастыри «с употреблением их в труд до конца жизни». Уже после Петра указом 1732 года воспрещалось «впускать юродивых в кощунных одеждах в церкви», где они кричали, пели и делали разные бесчинства во время богослужения, по мнению властей, единственно из корыстного желания обратить на себя внимание богомольцев.
Однако до этих жестоких времен было далеко, да и не любит наш народ насилия над слабыми и безумными, отмеченными печатью благости. Чем больше власть на нас давит, тем ловчее и изощреннее мы ей противодействуем. И не родилось еще на Руси человека, способного переломить такое отношение к неправедной, жадной, глупой и эгоистичной власти.
Женщина между тем принесла аккуратно завернутую в чистую тряпицу милостыню. Я небрежно взял приношение и, не глядя, положил рядом с собой. Она же, умильно глядя, перекрестилась и чуть ли не заплакала от благодарности, что я согласился приять подаяние. Тогда я, окончательно наглея, попытался решить свою главную проблему:
— Поршни есть? — строго спросил я крестьянина.
Он не понял вопроса, испугано пожал плечами, Я напряг память, пытаясь вспомнить, как еще назывались поршни, примитивная обувь, состоящая из кожаной подошвы, которую обычно делали из бычьей сыромятной кожи с войлочным верхом. Одно название не сработало, тогда я назвал другое: «ступни» с ударение на первый слог.
— Ступни, говорю, есть? — повторил я, и посмотрел на его ноги, обутые во что-то подобное поршням.
Наконец он понял, что я от него хочу, и ответил, безо всякого удовольствия:
— Нет других, только что на мне!
Мужчины все-таки не в пример женщинам, прижимисты и недоверчивы!
— Оставь здесь, а то пути не будет! Мне нужно над ними слова сказать, — брезгливо глядя на обувь, сказал я и закрыл глаза, что бы не видеть душевных мук мужика. С первого взгляда было видно, что это не та семья, где мужу разрешено высоко поднимать хвост.
Семья отступила на несколько шагов, и мне было слышно, как женский голос кому-то объясняет, кто он такой. Кому, я мог только догадываться. Влезать в чужие дела я не считал нужным, потому и просидел истуканом, не открывая глаз, до тех пор, пока рядом не сказали ласково:
— Вот уледи то, божий человек! Теперь-то нам путь будет?
— Можете ехать, я над ними помолюсь, и все у вас будет хорошо!
— Спасибо тебе, батюшка, заступник ты наш! Помяни в своих молитвах, — говорила крестьянка, крестясь и низко кланяясь, — рабов божьих Михаила, да Ивана, Севастьяна, да Дмитрия, Семена, Петра, Павла, а так же новорожденного Сидора, девок Дарью, Марью, Анну, Прасковью, Анастасию и меня грешную, Евлампию! А также, — продолжила она список имен, — преставившихся Ивана, Павла, Петра, Степана и матушку мою, Анну.
Честно говоря, я сразу же запутался в однотипных именах, тем более что они повторялись и среди живых и среди мертвых, но слушал внимательно, как бы отмечая про себя их значимость и очередность. Однако когда Евлампия перешла от прямых родственников к дальним, перебил ее на полуслове.
— Все Евлампия, больше не проси, а то если вы сейчас не успеете уехать, так здесь навек и останетесь. Быстро садитесь в телегу и вперед! Да, назад не оборачивайтесь, а то вам даже моя молитва не поможет!
Испуганные крестьяне быстро сели в телегу и уехали, а я развязал узелок и со священным благоговением вкусил пышные Евламиевы пироги.
— А что, жизнь то налаживается, — сказал я сам себе словами старого анекдота. — Кем я уже только не был, побуду еще и юродивым!
Теперь обзаведясь обувью и ликвидной специальностью, можно было спокойно добраться до нужного места, а там, глядишь, удастся вернуться и в наш благословенный век. Я откусил кусок пирога с какой-то неведомой мне речной рыбой, и энергично работая челюстями, начал мечтать о том, как буду лежать на диване набитом не лебяжьим пухом, а экологически чистым поролоном. Как буду смотреть по ящику, как честные менты гоняются за бесчестными преступниками, слушать, как странные люди в ток-шоу бесконечно выясняют отношения, и внимать умникам, которые делятся с народом своими исключительно ценными мыслям, короче говоря, буду наслаждаться всеми благами цивилизации.
Правда в нашем времени меня ждали неприятности с продажными властями и бандитской мафией, но когда сидишь голым под дождем на обочине неведомо куда ведущей дороги, то будущее представляется идилличным и желанным.