Александр Абердин - Три года в Соединённых Штатах Америки

С мечтательно улыбкой на лице, думая о том, чем бы нам ещё поскорее огорошить весь остальной мир, я медленно, разумеется для моего трайка, то есть на скорости не свыше восьмидесяти километров в час, проехал через город, выехал на шоссе, ведущее к ресторану на берегу реки, и вскоре был там. На стоянке стояло три машины, две двадцатьчетвёрки и «Зим», причём этот здоровенный лимузин приехал совсем недавно. От слегка приподнятого капота, когда я проходил мимо, тянуло жаром. Похоже, что у кого-то закипел по дороге двигатель. Сначала я прошел на кухню и заказал там два десятка шашлыков из осетрины, а уже потом направился к шалашику у самой воды. Мне хотелось посидеть в тени огромной вербы за столом в этом шалашике, хорошенько поесть и помечтать о том, какой станет империя под названием Советский Союз к тому времени, когда мне снова стукнет шестьдесят, если мы сумеем переломить ход истории. Беспечно шагая по дорожке, мощёной дубовыми чурбаками, врытыми в землю торцом, я заметил справа странную компанию.

На некотором отдалении от того шалашика, к которому я шел, за столиком разместилось шестеро довольно крупных мужиков мрачной наружности. Пятерым было лет эдак под сорок, а шестому уже за пятьдесят. Одеты они были в далеко не самые шикарные костюмы и у всех воротники белых рубах были выпущены поверх воротников костюмов. Вели себя эти типы сдержанно, с явным достоинством, снисходительно кивая двум официанткам, обслуживающим их столик. По наколкам на их руках я сразу сделал вывод, что это уголовники, причём не из числа рядовых и скорее всего именно они приехали на «Зиме», причём мчались в ресторан, как угорелые. У меня сразу же мелькнула мысль: – «А не по мою ли душу вы сюда явились, хлопцы?», а если так, то кто-то точно стуканул, что я сюда еду. Усмехнувшись, я вошел в свой шалашик. На столике лежала картонка с надписью – «Заказан», ну, так это же я заказал столик. Я сел за столик вполоборота к компании уголовничков и закурил, думая о том, чего же это им из-под меня нужно? Толкач не говорил мне ни слова о том, что мне нужно поостеречься. Наоборот, он как-то сказал, что местная босота меня и сама побаивается, зная, как я дерусь.

Эти же типы меня, судя по всему, не боялись. Они то и дело посматривали в мою сторону и о чём-то тихо шептались. Я мог, конечно, вызвать на связь Дейра и тогда Бойл дал бы мне на них ориентировку, если они дожили до тех времён, когда всю эту публику оцифровали, или наделали таких дел, что те вошли в анналы милиции. Во всяком случае паниковать я даже и не собирался и такую уверенность мне давал куэрнинг. Прошло минут десять, как я выкурил сигарету, а официантка к моему столику так ещё и не подошла. А между тем уголовная братия пила пиво с водкой и заедала его шашлыком из осетрины, но громко своих чувств не выражала. Прошло ещё минут семь и я хотел было встать и отправиться на поиски официантки, как из уголовного шалаша ко мне направился здоровенный верзила в чёрном, чуть ли не похоронном, костюме с широкими клешами. Он подошел ко входу в мой шалаш, бросил взгляд на пачку «Мальборо», в зубах у него торчала беломорина, цыкнул зубом и спросил:

– Что, про тебя забыли? Ну, пошли к нашему столу, у нас есть чего пашамать и водочки с пивецким хватает. Я с усмешкой ответил:

– Спасибо, я по чужим столам не подъедаюсь.

Хотя я и сказал эти слова спокойным голосом, без напряжения, верзила в похоронном клифте с клешами и не слишком свежей сорочке, засуетился и тут же стал извиняться:

– Да, ладно, не кипишись, мы же не фраера какие-нибудь, чтобы пургу гнать. Пойдём, Крученый с тобой по душам побазарить хочет. Не бойся, никто тебя не тронет.

Я чуть было не расхохотался, так глупо и смешно выглядел этот тип с перстнями, наколотыми на пальцах. Усмехнувшись, я встал со стула и двинулся к выходу из шалашика. Через минуту я уже подошел к воровскому столу, прислонился плечом к дубовому столбику у входа в него, обвёл взглядом всю компанию и спокойным, негромким голосом спросил:

– Что вам от меня нужно?

Тот мужик, что постарше, коренастый, коротко стриженный, с тёмными волосами с сильной проседью, ткнул пальцем в седьмой стул, который занесли в шалаш специально для меня и нетерпеливым, чуть ли не приказным тоном сказал:

– Ты садись, Кулибин, разговор у меня к тебе есть. Садись-садись, в ногах правды нету. А разговор серьёзный. Отрицательно помотав головой, я отказался:

– Спасибо, я постою, не привык садиться за стол с незнакомыми людьми. Так что там у вас за разговор ко мне?

– Вона как… – Многозначительно хмыкнув, сказал Крученый и со вздохом добавил – Значит у тебя свои правила, не как у всех, и если тебя к столу по-человечески приглашают, по-доброму, то ты можешь и отказаться. Ну-ну, Кулибин, тогда постой, а я тебя кое о чём спрошу. Вот ответь-ка мне, малолетка, как же так выходит, что ты Шныря при всех опустил, как последнего фраера за то, что он племянницу помацал, а твою дружок, значит, может теперь спокойно этой сопливой марухе по рубцу елозить? Это как называется по научному, двойные стандарты что ли?

Хотя я уже вполне мог и настучать всем шестерым за такой гнилой базар, всё же решил не доводить дело до крайности и потому всё так же спокойно, ровно и негромко сказал:

– Крученый, хотя ты этого слова и не знаешь, это называется любовь. Тоня невеста Георгия Петровича и он, между прочим, до той поры, пока девочка не вырастет, её и пальцем не тронет. Если на этом разговор исчерпан, то я пошел:

– Георгий Петрович… – с презрением растягивая слова, сказал Крученый и зло выкрикнул, – да, на зоне у меня такие Георгии Петровичах в шестёрках бегали! Слушай меня сюда, сучонок, то что ты с ментами и гэбнёй корешуешь, для тебя ещё не защита. Или ты думаешь, что на тебя пика не заточена и пуля не отлита? Ошибаешься, щенок, за Шныря и ты поплатишься, и та ссыкуха, и баба твоя, ментовская, а теперь вали отседова, фраерок. Не сдвинувшись с места и не моргнув глазом, я ответил:

– Вот что я тебе скажу, Крученый, когда раскрываешь свою гнилую пасть, фильтруй базар, пока тебе зубы в глотку не вбили. А теперь слушай меня ты, ублюдок. Сейчас ты сядешь вместе со своими шестёрками в ту рухлядь, на которой вы приехали и уедешь так далеко, чтобы я о тебе больше никогда не слышал. За Урал, и там навсегда потеряешься в тайге. Не уедешь до сегодняшней ночи, сдохнешь в таких мучениях, о каких ты даже и не подозреваешь. Это касается вас всех, уроды.

– Не, я чего-то не понял! – Изумился Крученый – Он меня из моего же города, над которым меня сходняк смотрящим поставил, гнать вздумал. Ты, гнида, меня даже менты стороной обходят потому, как знают, что может приключиться.