Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

— Туговато, — заметила Аня, пошевелив пальцами. — Но держит.

— Пошли, — я открыл дверь.

На дворе, после ночного дождя, стояла знатная лужа — гордость нашего прииска, которую мы никак не могли засыпать. Грязная, мутная жижа с радужными разводами масла.

Аня подошла к краю. Посмотрела на свои туфли, потом на меня.

— Если испорчу — купишь новые. Из Парижа.

— Клянусь.

Она шагнула прямо в центр лужи. Вода чавкнула, обступила черную резину, но внутрь не попала. Бортик был выше уровня воды.

Аня постояла. Потопталась. Прошлась туда-сюда, поднимая брызги.

Вышла на сухое. Сняла галошу.

Туфля была сухой. Девственно чистой.

— Это… — она подняла на меня глаза, полные восторга. — Это невероятно, Андрей. Знаешь, сколько пар туфель я испортила в этих екатеринбургских грязях? Десятки!

Она снова надела галошу, любуясь, как черная матовая поверхность контрастирует с её туфелькой.

— Если ты привезешь это в город… Если покажешь женам купцов и чиновников… Тебя порвут на сувениры. Женщины Екатеринбурга будут носить тебя на руках. Они памятник тебе поставят. Прижизненный. Из этой самой резины.

Я смотрел на это черное, неказистое изделие и видел не просто обувь. Я видел заводы. Я видел «Красный Треугольник», который еще не построен.

Я прикинул список в голове.

Сера. Нужно много серы. Без вулканизации это все баловство, на жаре поплывет, форму потеряет. Галоши. Нужны размеры. Женские, мужские, детские. На валенки, на сапоги, на туфли. Ну и в конце концов, нужен рынок сбыта. Бесконечный. Думаю, это Степан организует в два счета.

— Ждем обоз, — сказал я, закрывая блокнот. — Как только придет сера, запускаем линию. К черту колеса, то есть колеса конечно же тоже, но галоши… галоши — это быстрые деньги.

— А пока, — Аня хитро улыбнулась, — эту пару я оставлю себе. Буду первой модницей на болоте. Мадам Дюбуа оценила бы.

У меня от этого имени непроизвольно дернулся глаз. Аня лишь рассмеялась, заметив мою метаморфозу на лице.

Она повернулась и пошла к дому, шлепая своими новыми вездеходами, и я подумал, что никогда еще женщина в резиновых галошах не выглядела так прекрасно. Обоз с серой должен быть здесь через три недели. Три недели — и мы переобуем этот мир. А пока… пока будем тренироваться на Сенькиных сапогах.

День начался с ощущения пристальных взглядов. Пятнадцать пар глаз буравили мне спину, пока я шел к учебному полигону. Это были не просто работяги с большой дороги, готовые махать кайлом за миску похлебки. Это был «спецназ» Николая Павловича. По крайней мере, так задумывалось в высоких кабинетах с моей подачи.

— Семён! — гаркнул я, подходя к шлюзам.

Семён-старший, которого я поставил нянькой над этим «детским садом», тут же вырос передо мной. Вид у него был бравый, но слегка замученный. Видимо, педагогика давалась ему тяжелее, чем махание лопатой.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Докладывай. Как твои орлы? Летать научились или всё еще из гнезда выпадают?

Семён окинул строй подопечных критическим взглядом.

— Да вроде ничего, Андрей Петрович. Руки из нужного места растут. Шлюз освоили быстро — угол наклона держат, сукно стелют ровно. С бутарой поначалу возни было много, крутили невпопад, воду лили без меры, но сейчас приноровились. Вчера норму дали, даже с гаком.

— Норму — это хорошо. А качество?

— Песок чистый идет. Шлих не теряют. Старательные.

Я прошел вдоль строя. Парни вытянулись. Одежда на них была добротная, казенная — суконные куртки, крепкие сапоги. Не чета тем лохмотьям, в которых приходили ко мне первые беглые. Император денег на эксперимент не пожалел.

— Ну что, гвардия, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Теория — это прекрасно. На бумаге и овраги гладкие. Но золото любит руки, а не языки. Сегодня у нас экзамен.

По рядам прошел легкий шепоток.

— Не бойтесь, розгами пороть не буду. Задача простая: вот вам участок. Он уже разведан, золото там есть, но лежит хитро. Каждому нарезаю делянку. К вечеру я хочу видеть результат. Кто намоет меньше золотника — тот завтра на пересдачу. Кто намоет больше — получит премию и штоф водки к ужину. Вопросы?

Вопросов не было. Стимул был понятен и прозрачен, как слеза младенца.

Я махнул рукой, и работа закипела.

Некоторое время я просто наблюдал. Золотодобыча — процесс монотонный и гипнотизирующий. Шуршание песка, плеск воды и ритмичный стук лопат. Но в этом ритме опытный глаз сразу видит сбой.

Вон тот, рыжий, слишком торопится. Кидает породу на решетку бутары огромными комьями, не разбивая. Вода не успевает размыть глину, золото уходит в отвал.

— Эй, рыжий! — крикнул я. — Ты куда спешишь? На пожар?

Парень вздрогнул, чуть не выронив лопату.

— Дроби комья! Глина золото держит крепче, чем купец копейку. Не размоешь — потеряешь.

Я подошел к другому. Этот, наоборот, был слишком медлителен. Он разглядывал каждый камешек, словно искал какой-то грааль.

— А ты чего застыл? — спросил я, вставая рядом. — Вода идет, время капает. Золото любит темп. Ритм нужен, понимаешь? Раз-два взял, раз-два кинул.

Я отобрал у него лопату.

— Смотри. Движение должно быть плавным, но в тоже время сильным. Спиной работай, а не руками, иначе к обеду сдохнешь.

Я сделал несколько замахов, показывая технику. Парень кивнул, перехватил инструмент. Получилось лучше.

— Вы ж с начала лета учитесь у меня, неужто не приноровились? — буркнул я и парень опустил глаза.

Так я и ходил от одного к другому. Поправлял, подсказывал, иногда давал подзатыльник — не зло, а для науки. Это была не просто работа. Это была настройка инструмента. Каждый из них должен был стать живым продолжением бутары, чувствовать поток воды, понимать тяжесть металла.

Ермолай выделялся из всех.

Он работал на самом краю выделенного участка.

Другие парни рыли там, где им указали колышками. Ермолай же сделал пару шурфов, покрутил песок в ладони, понюхал (!) глину и сместился на пару метров в сторону, прямо под корни старой сосны.

— Семён, — тихо позвал я инструктора. — Этот как всегда самовольничает?

— Ермолай-то? — Семён махнул рукой. — Да, вы ж сами велели ему свободу давать. Вчера вон тоже так: все моют по жиле, а он в сторону ушел. Я уж хотел окликнуть, а он приносит лоток — там знаков десять,